Книга Панцирная пехота, страница 82 – Денис Громов

Я потом много раз про это думал.

Потому что он назвал ровно ту опасность, о которой я сам себе не говорил.

За полгода я привык, что цифры и случаи работают. Две тысячи четыреста против ста девяноста. Двадцать три против четырёх. Митрохина, которая четыре раза сходила.

И где-то в этом привыкании сидела ловушка: начать подбирать случаи под вывод, а не вывод под случаи.

Я записал это в тетрадь двадцать вторым пунктом, там, где шло «чего делать нельзя».

«22. Нельзя приводить случай, которого сам не видел. Даже если он был. Даже если он подходит.

Потому что первый раз ты приведёшь настоящий, второй - слышанный от верного человека, а третий придумаешь и не заметишь».

* * *

Памятку утвердили третьего февраля.

Тираж - двенадцать тысяч экземпляров, разослать по всем освобождённым районам через военные комендатуры и райисполкомы, расклеивать в сельсоветах, на почте и у колодцев.

У колодцев - это была моя строчка, и её оставили.

Печатали её на серой бумаге, в одну краску, размером с газетный лист.

Печатали её в типографии фронтовой газеты, и я туда ходил смотреть.

Наборщица - женщина лет сорока с чёрными от краски пальцами - набирала нашу страницу полдня, и я стоял рядом и мешал.

— Товарищ военный, вы бы отошли, - не выдержала она наконец. - Вы мне через плечо дышите.

— Извините. Я первый раз вижу.

Она поглядела на меня иначе.

— Ваша, что ли, бумага?

— Наша.

— Ага, - она поставила очередную литеру. - Ну, стойте тогда.

Через полчаса она вдруг остановилась и обернулась.

— Товарищ военный, а вот тут у вас про печку.

— Что про печку?

— Написано: не топи, покамест не проверили, - она показала испачканным пальцем. - А ежели у ней дети малые?

Я стоял и молчал.

— У меня сестра в Севске, - произнесла наборщица. - У ней трое, младшему год. Она бы эту вашу бумагу прочитала и всё одно затопила.

— Затопила бы, - согласился я.

— И правильно бы сделала.

Она вернулась к машинке.

— Вы не серчайте, товарищ военный. Бумага хорошая. Я просто вам говорю, как оно будет.

Я вышел из типографии и минут двадцать стоял на морозе.

Потому что она была права, и Дорошенко был прав, и та баба на базаре была права, и мы за двенадцать дней так и не решили главного.

Мы написали, чего нельзя делать людям, которым надо жить.

А как жить - не написали, потому что не знали.

* * *

Мне выдали три экземпляра.

Один я послал Гурьеву в Орёл, второй - Астахову, а третий отправил в двести тридцать пятый батальон на имя старшины Панкратова Ерофея Ильича, хотя знал, что его там нет.

Просто у меня не было другого адреса.

И вот тут, четвёртого февраля, случилось то, ради чего я, кажется, вообще писал эту памятку.

Мне пришёл ответ из Ельца.

Не от Панкратова.

Конверт был надписан незнакомым женским почерком, крупным и разборчивым, и внутри лежал листок из школьной тетради в линейку.

«Здравствуйте, товарищ старший сержант Ковалёв.

Пишет Вам сестра-хозяйка эвакогоспиталя № 2732 Коновалова Клавдия Петровна.

Ваше письмо на имя Панкратова Ерофея Ильича получено. Панкратов Е. И. находится у нас с 4 декабря.

Состояние тяжёлое, но улучшается. Осколок из груди извлечён 11 декабря, второй из плеча извлечён 3 января. Правая рука пока не действует, врачи говорят - со временем.

Письма он читать может, но писать пока нет. Я ему Ваше письмо прочитала вслух.