Книга Панцирная пехота, страница 4 – Денис Громов

На нём висел человек и подтягивался.

Медленно, ровно, без рывка, с полной паузой внизу. Пока полуторка разворачивалась и я слезал через борт, он сделал восемнадцать раз, спрыгнул, встряхнул кистями и пошёл прочь, ни на кого не глядя.

— Тебе куда? - окликнул боец у шлагбаума.

— В штаб, по предписанию, - отозвался я.

Он оглядел мою скатку, вещмешок, медаль на гимнастёрке и, кажется, остался чем-то недоволен.

— Иди прямо, потом налево, землянка с трубой, - объяснил он. - Только ты не спеши радоваться.

— А чего мне радоваться? - не понял я.

— Дык медали, - буркнул он и отвернулся.

* * *

Штаб был в землянке.

Писарь взял предписание, прочитал его дважды, отложил и не глядя потянулся за журналом.

— Ковалёв. Первый батальон, третья рота. Комиссия завтра в восемь.

— Какая ещё комиссия? - не понял я.

Он поднял голову, и на лице у него появилось выражение, которое я потом видел в этой бригаде раз двести: смесь сочувствия и любопытства.

— Обыкновенная, - пояснил он. - Врачебная.

— Я по предписанию, - напомнил я. - По именному.

— Все по предписанию, - не поднял головы писарь. - Комиссия завтра в восемь, палатка у медпункта. Голым по пояс, портянки перемотай свежие. Вчера одного за портянки завернули и обратно отправили, я сам бумагу выписывал.

Ночевал я в палатке на двадцать человек.

Спали на нарах в два яруса, было тесно и душно, пахло сапогами, махоркой и ружейным маслом. Всю ночь кто-то в дальнем углу кашлял, глубоко и надсадно, и всю ночь никто ему не сказал ни слова, из чего я понял, что он кашляет тут не первую неделю.

Я лежал на верхних нарах, у самого брезента, и слушал.

Разговоры были не такие, как в двести тридцать пятом.

В батальоне говорили про еду, про дом, про то, кого куда перевели и кто чего слышал про наступление. Тут говорили про полосу.

— ...я тебе говорю, через ров он с полной не сиганёт.

— Сиганёт, куда денется, - не уступал первый.

— С нагрудником-то? - усомнился второй.

— С нагрудником, положим, не сиганёт, - согласился первый голос. - Только он его и не наденет. Он его снимает и в зубах несёт, я сам видал в среду.

— Так это ж не считается! - возмутились в темноте.

— А ты Луконину скажи, что не считается. Ты подойди и скажи.

Кто-то в темноте хмыкнул.

Я лежал у брезента и думал про то, что мне девятнадцать лет.

Точнее, что телу моему девятнадцать лет.

Тело это досталось мне четырнадцатого июня, и с тех пор я его кормил чем придётся, спал в нём по четыре часа и таскал на нём ящики. Оно окрепло: на руках появилось что-то похожее на мышцы, ладони задубели, я перестал задыхаться на подъёме и мог теперь пройти двадцать километров и не сдохнуть.

Но роста в нём было метр шестьдесят восемь, и весило оно, я думаю, килограммов пятьдесят пять.

А человек на турнике, которого я видел днём, весил килограммов восемьдесят, и все восемьдесят были из мяса.

* * *

Комиссия была короткая.

Врач - усталый капитан медслужбы с седой щетиной и красными веками - послушал, простукал, велел присесть двадцать раз, посмотрел зубы, посмотрел глаза, помял живот.

Потом взял мою карточку и стал в неё что-то писать.

Писал долго.

— Товарищ капитан, у меня что-то не так?

Он положил карандаш и откинулся на табурете.

— Вес у тебя, - уронил он. - Пятьдесят четыре килограмма, - перечислил врач. - Рост сто шестьдесят восемь. Возраст девятнадцать.