Книга Панцирная пехота, страница 10 – Денис Громов

Подошёл Луконин.

Сел рядом, достал кисет, свернул самокрутку и протянул мне. Я мотнул головой.

— Не куришь?

— Не приучился, - отказался я.

— Правильно. Дыхалку садит, - он прикурил и с полминуты молчал. - Двадцать одна минута.

— Двадцать было, я слышал.

— Двадцать одна, - поправил он. - Я по часам смотрел. Ты, когда финиш проходил, я стоял с хронометристом.

Он затянулся и стряхнул пепел себе под ноги.

— Слышь, Ковалёв. Я тебе скажу как есть, а ты не обижайся.

— Говори, чего уж.

— Тебе тут не место.

Я домотал портянку и стал натягивать сапог.

— Я не в обиду, - продолжал Луконин. - Я по делу. Ты, я слышал, орденоносец и в сводках был. Значит, не трус и не дурак. Значит, поймёшь.

Он показал самокруткой в сторону полосы, где в темноте угадывалась стенка.

— Мы туда пойдём в октябре. Не на полосу - по-настоящему. И там будет то же самое, только с той стороны станут стрелять. И у тебя будет полторы минуты от рва до амбразуры.

— Сколько-сколько?

— Полторы минуты. Девяносто секунд, - он поглядел на меня. - А ты нынче один ров четыре минуты вылезал.

Я молчал, потому что возразить было нечего.

— Езжай обратно, - посоветовал Луконин. - У тебя именная бумага, тебя отпустят и слова не скажут. Ты, я так думаю, в своём деле хорош, а тут ты помрёшь на второй минуте и людей с собой заберёшь.

Он бросил окурок и растёр каблуком.

— Я не со зла говорю, - уточнил он. - Я в июле у себя двоих таких похоронил.

* * *

Взвод мне дали на следующее утро.

Гурьянов построил третью роту, вывел меня перед строем и произнёс ровно шесть слов:

— Второй взвод, - объявил он. - Командир - старший сержант Ковалёв.

И всё.

Я стоял перед двадцатью шестью людьми, которые накануне видели, как я четыре минуты вылезал из рва.

Никто ничего не сказал. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Они смотрели прямо перед собой, как положено в строю.

Но я в первой жизни командовал людьми одиннадцать лет и знаю, как выглядит строй, который тебя не принял.

Он выглядит именно так. Идеально.

— Вопросы к командиру взвода есть? - спросил Гурьянов.

— Никак нет, - отчеканил строй.

— Ковалёв, принимай, - распорядился он.

Он отошёл.

Я стоял и молчал секунд пять.

Первый порыв был - сказать что-нибудь. Про три месяца на дуге, про хутор, про станцию, про то, что я не с неба свалился и не по блату сюда попал.

Я в первой жизни таких речей наслушался досыта. Их произносят люди, которым нечего предъявить, кроме прошлого.

— Взвод, - обронил я. - Сегодня занятия по расписанию. Веду не я.

Строй чуть шевельнулся. Едва заметно, но шевельнулся.

— Веду не я, - повторил я. - Кто у вас вчера прошёл полосу лучше всех?

Молчание.

Потом кто-то из второй шеренги отозвался:

— Сержант Луконин. Только он не наш, он из первого взвода.

— А из наших?

— Ефрейтор Ткаченко.

— Ткаченко, два шага вперёд.

Вышел парень лет двадцати, коренастый, с обгорелой левой щекой и белой полоской шрама через бровь.

— Сегодня занятия ведёшь ты, - распорядился я. - Я иду в строю, как все.

Ткаченко посмотрел на меня и не поверил.

— Товарищ старший сержант, я ж ефрейтор, - растерялся он.

— Сегодня ты за меня. Выполняй.

Он потоптался, оглянулся на строй, будто ища поддержки.

— А вы?

— А я буду смотреть, - обронил я. - Двое суток.

По строю прошло движение - на этот раз настоящее, с шепотком.