Книга Панцирная пехота, страница 18 – Денис Громов

Он мог сказать: сходи и прощупай сейчас, пока светло. Он мог сказать: возьми людей и разбери завал до утра. Он мог сказать: отставить, объект проверен месяц назад.

Он сказал другое.

— Полторы минуты, - произнес он. - Уверен?

— Я успею, - заверил я. - Я себе на подход дал шестьдесят секунд, а хожу за сорок восемь.

Гурьянов помолчал.

— Смотри сам, - уступил он. - Но счёт не твой, Ковалёв.

— Так точно.

* * *

Вечером у костров случился разговор, который я потом вспоминал не раз.

Кострами тут не увлекались - жгли по одному на роту, в яме, и над ямой натягивали плащ-палатку, чтоб не было видно сверху. Но шестнадцатого немецкой авиации над нами не было третьи сутки, и старшина роты разрешил.

Сидели человек двадцать.

Разговор шёл про завтрашнее, и он был такой, какой всегда бывает накануне: вроде бы про дело, а на самом деле ни про что.

— ...ты мне про амбразуру не рассказывай. Я в амбразуру в июле заряд клал.

— Дык он же не в амбразуру кладёт, - вставил кто-то. Он под неё кладёт, снизу.

— А это одно и то же, - не уступал первый.

— А вот и не одно! Ты снизу положишь - у тебя свод вниз пойдёт. А в саму амбразуру закинешь - оно наружу выхлестнет и тебя же и накроет.

Гладышев, здоровый и обычно молчаливый, вдруг подал голос:

— А чего его вообще подрывают? - подал голос Гладышев. - Его можно огнемётом. Один человек подошёл, пустил струю - и всё.

— В роте огнемёт есть, а во взводе нету, - обронил Ткаченко. - И покамест до тебя огнемётчик добежит, тебя три раза положат.

Он поглядел на меня через костёр.

— Товарищ старший сержант, а вот у вас как было? В сапёрных.

Взвод притих.

Я понял, что это первый вопрос про мою прежнюю службу за три недели, и что задают его не из вежливости.

— У нас дотов не было, - отозвался я. - У нас были поля.

— Дык поля-то полегче, - заметил кто-то. -Там же в тебя не стреляют, там тихо.

— Тихо там, верно, - не стал спорить я.

Я подумал, как ответить, чтоб не вышло похвальбы.

— За июнь в моём батальоне выбыл сорок один человек, - выговорил я. - Из них немец взял одиннадцать. Остальных тридцать взяла работа.

У костра стало тихо.

— Тридцать человек? - не поверил кто-то.

— Тридцать. И это не бой. Это ночью, на своём поле, без единого выстрела.

Ерохин, сидевший ближе всех к огню, поднял голову.

— Товарищ старший сержант, а как это - работа взяла?

— Так, что человек торопится.

— И всё?

— И всё, Ерохин, - подтвердил я. - Больше ничего не надо.

Он подумал.

— Дык это ж... - выговорил он. - Дык это ж выходит, что можно вообще без немца помереть, - договорил он.

— Можно и так.

Ткаченко подбросил в яму ветку.

— У нас так же, - обронил он. - У нас за месяц формирования девять человек, и все девять - на занятиях.

— Восемь, - поправили из темноты. - Девятый в госпитале помер, он уже не считается.

— Девять, - не уступил Ткаченко. - Он у нас помер, а не в госпитале. В госпитале он только доехал.

Никто не стал спорить.

Ночевали мы у машин, под открытым небом, потому что сентябрь стоял сухой и тёплый.

Я не спал.

Лежал на плащ-палатке, глядел в очень чистое звёздное небо и в третий раз перебирал завтрашнее.

Ход сообщения - тридцать один метр, я его вчера прошёл дважды и вымерил шагами. Дно ровное, обвалов два, оба обходятся справа. На выходе к тамбуру поворот, и за поворотом три метра открытого места.