Книга Панцирная пехота, страница 14 – Денис Громов

— Слушать сюда, - объявил я. - С сегодняшнего дня в четвёрке порядок жёсткий. Первый номер подсаживает и идёт третьим. Второй лезет и принимает. Он не смотрит вниз. Он протягивает руку туда, где должен быть третий, и рука должна встретить руку.

— А если не встретит? - спросил Ерохин.

— Значит, вы плохо отработали, - отрезал я.

— А если он убитый? - не отставал Ерохин.

Взвод затих.

Вопрос был правильный. Хороший, злой, ровно тот самый, который я и сам себе задал накануне ночью и на который у меня не было ответа.

— Тогда второй считает до двух и лезет дальше один, - ответил я. - И четвёрка идёт втроём по тому же порядку. Это тоже надо отработать.

— А если двоих? - не отставал Ерохин.

— Тогда вдвоём.

— А если...

— Ерохин, до одного, - отрезал я. - До одного, который дойдёт и положит заряд. Мы это отработаем всё, по порядку: вчетвером, втроём, вдвоём и одному.

Взвод молчал.

— И начнём с одного, - прибавил я. - Потому что вчетвером вы и так умеете.

Ерохин моргнул.

— Как это - отработать, что кого-то убило? - не понял он.

— Так же, как всё остальное, - отозвался я.

Он постоял, соображая.

— Дык это ж... - выговорил он наконец. - Дык это ж как будто мы его хороним заранее.

— Ерохин, слушай сюда.

— Слушаю, товарищ старший сержант.

— Мы его не хороним. Мы делаем так, чтоб остальные трое дошли.

Он потоптался и вернулся в строй, и по лицу его было видно, что он не согласился, а только замолчал.

Луконин, стоявший в стороне, дождался, пока взвод разойдётся, и подошёл.

— Ковалёв, погоди.

— Чего тебе?

— Вот про это ты хорошо придумал. Про «убит - считай до двух».

— Не придумал, - поправил я. - Вспомнил.

— Откуда вспомнил-то?

Я не ответил.

Луконин постоял, поковырял носком сапога землю.

— У меня в июле, - произнес он. - Второй номер наверху остался. Один. Он там минуты полторы простоял, руку тянул и звал. А потом полез обратно вниз, за нами.

— И что?

— И там его положило, внизу, - договорил он. - А наверху бы не положило.

Он повернулся и пошёл.

— Ты не думай, что я тебе поверил, - бросил он через плечо. - Я к тебе теперь ходить буду. Каждый день, покамест не разберусь.

— В чём разобраться-то?

Луконин остановился.

— В том, откуда у тебя это, - произнес он. - Ты, минёр, ров вылезаешь четыре минуты. Ты стенку не берёшь. Ты, извини за прямоту, самый слабый человек в моём батальоне.

Он поглядел на меня.

— А порядок, который ты вчера ввёл, я в июле придумать не мог. И никто не мог, а мы это два месяца на своих шкурах пробовали.

Он поправил ремень.

— Вот я и хожу, - добавил он и ушел.

* * *

Луконин пришёл на следующий день.

И на следующий тоже, и потом ещё восемь дней подряд, и я к концу первой недели перестал понимать, чего он ходит.

Он не мешал. Стоял в стороне, курил, изредка задавал вопрос - и вопросы у него были неудобные.

— Ковалёв, а вот у тебя второй номер считает вслух, - начал он.

— Считает, верно.

— А если он голос сорвёт? Или если рядом рванёт и его оглушит?

Я остановился.

Об этом я не думал.

— Тогда считает третий, - нашёлся я.

— А он знает, что он третий?

— Будет знать.

— Ага, - Луконин сплюнул. - А если и третьего оглушит?

— Луконин, ты чего добиваешься? - не выдержал я.

Он затянулся и поглядел на полосу, где Ткаченко в третий раз гонял четвёрку через стенку.