Книга Панцирная пехота, страница 104 – Денис Громов

Мы просидели молча минут двадцать.

— Верещак, а ты домой поедешь? - окликнул я.

Он долго не отвечал.

— Не знаю, чи э куди, - выговорил наконец. - Пирятин звильнили у вересни сорок третього. Я писав тричи. Видповиди нема.

Он бросил окурок.

— Може, там и хати нема.

Он поглядел на меня.

— А ви куди?

И вот тут я понял, что не думал об этом ни разу.

Совсем.

За два года я ни разу не подумал, что будет после войны лично со мной.

Потому что у Петьки Ковалёва была мать в Каменке и сестра Нюра, и им я писал каждый месяц, и они меня ждали.

А ехать мне к ним было нельзя.

Женщина, которая полтора года получала от меня письма, увидит на пороге не своего сына.

Она увидит человека с чужими глазами, чужой походкой и чужой манерой держать ложку, - и она это поймёт в первые полчаса, потому что мать понимает такое всегда.

— Не знаю, Верещак, - признал я. - У меня, выходит, тоже некуда...

* * *

Про одну из этих сорока одной надо рассказать отдельно, потому что она мне потом писала три года.

Звали её Мария Степановна Гринько, было ей тридцать четыре года, и прислали её из Черниговской области, из района, где она работала счетоводом в колхозе.

Она была маленькая, худая, и на полосе ей приходилось тяжелее всех.

И она ни разу не пожаловалась.

На третий день занятий она подошла ко мне после отбоя.

— Товарищ младший лейтенант, а можно вопрос?

— Спрашивайте, конечно.

— Вы нам показываете, где искать. А как понять, что уже всё нашёл?

Я поглядел на неё.

Это был тот самый вопрос, на который у меня не было ответа с июня сорок третьего, - и за два года его не задал ни один человек, включая офицеров.

— Никак не понять, - честно ответил я.

Она не удивилась.

— Я так и думала, - призналась она.

— Мария Степановна, а вы почему спросили?

— Потому что мне это в район ехать, - она поправила платок. - И там будут спрашивать: проверено? А я должна буду отвечать.

Она поглядела на меня.

— И я боюсь, что скажу «проверено», когда не проверено.

Вот тут я и рассказал ей то, что говорил мне Верещак у водокачки, про слово «чисто».

Она выслушала и достала из кармана огрызок карандаша и клочок бумаги.

— Повторите, я запишу за вами.

Я повторил.

Она записала - медленно, печатными буквами, - и убрала клочок в платок.

— Товарищ младший лейтенант, а можно я это своим скажу?

— Нужно, Мария Степановна. Обязательно скажите.

Она уехала в конце апреля.

А через год, весной сорок шестого, я получил от неё первое письмо, где было написано, что в их районе за зиму сняли триста с чем-то штук, что подорвался один человек и что этот человек не из её группы.

Она мне потом писала каждую весну, до сорок восьмого.

И в каждом письме была цифра.

* * *

Девятого мая была капитуляция.

Про этот день писать трудно, потому что про него написано столько, что всякое новое слово звучит фальшиво.

Скажу только про то, что видел сам.

Стреляли в воздух - из всего, что было, часа полтора, и потом вышел приказ прекратить, потому что уже двое раненых.

Один был наш, из хозяйственной команды: ему пробило ладонь пулей, упавшей сверху.

Он ходил потом с забинтованной рукой и всем показывал, и в его рассказе это звучало почти как награда.

Я на него глядел и думал о том, что человек, четыре года просидевший при складе, наконец получил своё ранение - в день, когда всё кончилось.