Книга Ловушка шелкопряда, страница 110 – Рин Чупеко

Ради него я готова рискнуть чем угодно.

Мне нужно подняться. Сейчас же.

— Ки-и.

Магатама становится все горячее. Тепло стекает по моей спине к рукам и ногам. Концентрируется там, и почти мгновенно я чувствую, как мои конечности оттаивают. По коже пробегают мурашки, когда ко мне возвращается контроль над телом. Но есть кое-что еще – я чувствую, как что-то странное шевелится внутри меня. С Окику я испытывал подобное бесчисленное количество раз, но сейчас все по-другому.

Окику становится под деревом шелкопряда, и полоска ткани обвивается вокруг нее. Я все еще слишком слаб, поэтому лишь смотрю, как шелк опутывает ее руки, быстро оборачивается вокруг ног и талии, поднимается к груди. Магатама оставляет клеймо на моей коже.

— Окику!

Она улыбается мне в последний раз, прежде чем водоворот ткани навсегда скрывает ее фигуру.

Каннуси поет, но молитвы теряются в моем крике. Она знала. Можно выполнить еще два ритуала – один, чтобы контролировать врата, а другой – чтобы управлять ими. При этом жертвы должны быть принесены добровольно. Окику отдала свою жизнь, чтобы спасти мою.

Продолжая бубнить, каннуси поворачивается и берет церемониальный нож, который я прихватил с собой. Он все равно убьет меня – если не для того, чтобы увеличить ее страдания, так просто потому, что может.

И тут из-за моей спины вырастают две руки, что-то вырывается из моего тела. Хотоке Оймикадо появляется, точно акробат, выползающий из коробки: ее лицо и шея все еще ужасно изуродованы, она злобно смотрит на своего отца запавшими глазами.

Пение каннуси обрывается. Он не ожидал, что призрак его дочери использует меня в качестве укрытия.

Думбелина, теперь ты – оно.

Но мне было все равно, даже если бы из-за моей спины вылез сам сатана. Мой взгляд прикован к седьмому кокону. Я лихорадочно ищу в своем сознании знак того, что Окику все еще здесь… но ничего не нахожу. В отчаянии протягиваю руку и натыкаюсь на пустоту. В этот момент у меня наконец появляются силы пошевелиться.

Должно быть, когда я это сделал, диктофон упал. Он лежит в нескольких метрах от меня. Я нажимаю кнопку воспроизведения, и воздух наполняется песнопениями монахов. Когда справа раздается слабый металлический лязг, я ползу на звук так быстро, как только могу. По-прежнему неподвижная, Кагура полными ужаса глазами наблюдает за происходящим.

Добравшись до ритуального кинжала, я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Теперь-то понятно, почему нож остался в другой пещере, а не у каннуси. Когда ритуал его дочери провалился и злоба захлестнула его, каннуси превратился в деревянного духа, такого же, как врата ада – дерево шелкопряда, которому он поклоняется. Из-за этого он стал чувствителен к священному металлу, даже к тому, что когда-то принадлежал ему самому.

Кадзухико, отец Кагуры, должно быть, знал об этом и использовал кинжал, чтобы сразиться с каннуси. Только вот он оказался слишком стар или слишком слаб, чтобы победить. Как если бы я имел доступ к воспоминаниям Хотоке, я почти вижу, как ослабленный использованием кинжала каннуси убегает из пещеры как раз перед появлением невесты-призрака… Которая пришла слишком поздно, чтобы спасти своего возлюбленного.

Хотоке не так сильна, как Юкико, так что каннуси удалось отразить большинство ее ударов. Но дочь сорвала маску с его лица; взгляд каннуси безумен от того, как близка сила, которой он стремится обладать. Я все еще ощущаю присутствие Хотоке в своей голове, и, хотя ее мысли – не более чем мешанина эмоций: страх, гнев, ярость, исступление из-за собственной смерти, – я чувствую, что отец недооценивал ее даже при жизни. Он думает, что победит… Без поддержки Окику это вполне может стать правдой.