Книга Последний рассвет, страница 115 – Анна Тодд

— Как осмотришься, приходи на кухню, любимая. Не спеши. – Джулиан целует меня в висок и возвращается к разговору с хозяином. Жорди по виду не меньше семидесяти, но его молодая, живая энергия чувствуется даже через языковой барьер.

Я прохожу на кухню, которая напоминает декорации из испанских романтических фильмов 1940-х годов. Здесь так много интересных деталей, что глаза разбегаются. Старая деревянная столешница испещрена глубокими царапинами от ножей. Я провожу кончиками пальцев по этим отметинам времени, гадая, сколько из них оставила моя abuelita. Я представляю, как бабуля готовила здесь, на этой самой кухне: в воздухе витал густой аромат чеснока и спелых помидоров, в распахнутые настежь окна врывался морской бриз, колыша занавески, а бабуля тихо напевала песни, которые сочинила сама… Мама как-то обмолвилась об этой ее привычке.

Кухня утопает в овощах и фруктах, тут лимоны, там – сочные лаймы. Вдоль оконных рам, словно гирлянды, свисают тугие косички чеснока. Куда ни глянь – везде цвета, везде краски! Это так непохоже на нашу стерильную белую кухню из нержавеющей стали в Техасе… Там царит безликая пустота – ни единого предмета на столешницах или островке. Даже когда мама изредка готовит, она умудряется навести идеальный порядок еще до подачи блюд – все всегда безупречно и скучно.

В этом доме все иначе: в каждом его уголке теплится жизнь и память. Сердце щемит от тоски по жизни, которой я не знала, а мама принимала как данность. Прижимая ладонь к груди, я подхожу к окну – сквозь старомодные переплеты льются косые лучи солнечного света, в котором кружатся миллионы золотистых пылинок. Мечтала ли мама о будущем, стоя здесь? Наблюдала ли за счастьем соседских семей? Знала ли, что ее собственный путь окажется столь безрадостным и одиноким?

Во дворе на ветру полощутся лоскуты разноцветной одежды, развешанной на бельевой веревке. Среди пестрых тканых одеял играют в прятки женщина и ребенок – их беззаботный смех пронзает меня до глубины души, вызывая слезы. Я отвожу взгляд, унося в сердце тепло их счастья, не в силах выдержать эту идиллию. Прислонившись спиной к прохладному фаянсу раковины, пытаюсь собраться с мыслями. Не хочу, чтобы Джулиан видел, как я оплакиваю семью и детство, которых у меня не было.

В таких местах тянет быть творческой личностью: писать картины или книги, фотографировать… Это смутное чувство возникает так глубоко, словно зарождается что-то важное, драгоценное.

Щелкает затвор камеры. Я поднимаю голову и вижу улыбающегося Джулиана.

— Просто вылитая! – восклицает он, протягивая мне фотографию. На ней – на этом же фоне и в той же расслабленной позе – моя мама. Сходство поразительное.

— Я могу посмотреть остальные? – спрашиваю я, потянувшись за снимками, однако Джулиан преграждает мне путь поцелуем, и я мгновенно утрачиваю способность – и всякое желание! – сопротивляться.

Его губы становятся настойчивее, что удивительно, ведь Жорди близко, буквально за стенкой! Пальцы Джулиана зарываются в мои волосы, сжимая их так, что глаза невольно наполняются слезами. Я кусаю его нижнюю губу, и он легко подхватывает меня, усаживая на столешницу. Его жадные губы скользят к моей шее, и я тихонько вскрикиваю от неожиданности, когда он сжимает мои голые бедра ниже линии шорт.