Книга Последний рассвет, страница 104 – Анна Тодд

— Давай сражаться вместе, Ри? Умоляю. Не смей… умирать. – Последнее слово дается ему с огромным трудом. – Не смей, слышишь? Я не переживу этого. Ты – моя жизнь, и я не могу потерять тебя!

Я придвигаюсь ближе и обвиваю его руками. Мы сидим долго, пока не остывает вода и его плечи не перестают содрогаться в тихих безутешных рыданиях. Потом Джулиан заворачивает меня в теплый халат и относит в постель. Он остается рядом, пока я не проваливаюсь в сон. И в последней, ускользающей мысли мелькает догадка: он боится, что я не проснусь.

Следующие несколько дней мы проводим в моем номере. Заказываем еду – Джулиан каждый раз морщится, глядя на цены, – смотрим телевизор, и я, пользуясь своим положением, заказываю для него целую стопку кроссвордов.

Мы играем в семью – и это чудесно. Мы занимаемся любовью повсюду: на столах, на диване и креслах, на кровати и в ванной. Мама наконец подарила мне ту свободу, о которой я молила годами. Лишь однажды она прислала ко мне Лену с медсестрой, чтобы передать лекарства. Я послушно глотаю таблетки, а Джулиан методично выписывает их названия на обложку кроссворда.

Он уверяет, что пока может позволить себе не работать, ссылаясь на переходный период и подвешенную ситуацию с рыболовством. Мы почти не затрагиваем тему родителей, по молчаливому согласию решив, что наш личный маленький мир никто извне не потревожит.

Я много сплю, ем и читаю. Джулиан, к счастью, не терзает меня расспросами о туберозном склерозе. Но однажды, когда я в очередной раз пересматривала любимый мюзикл «Мамма Миа!», я краем глаза заметила, как он вводит в поисковик название моей болезни.

Все будто бы по-прежнему. Джулиан держится как обычно – разве что взгляд его стал острее, пронзительнее. Хотя, признаться, он и так не сводил с меня глаз с первой встречи.

— Все, больше не могу это есть, – говорю я однажды утром, пролистывая меню на экране плазмы.

Я потеряла счет дням, да и какая разница, что показывает календарь.

Джулиан вздыхает с таким облегчением, что сразу становится ясно: этих слов он ждал очень долго.

— Хочешь вернуться в большой мир? – спрашиваю я.

Джулиан садится на край кровати и внимательно смотрит на меня, опершись на локоть.

— Только если ты сама готова.

Я улыбаюсь и целую его в уголок губ.

— Готова. Мне уже осточертел этот халат, – отвечаю я, оттягивая воротник.

— Ну что ж… – Джулиан целует меня в плечо и осторожно стягивает халат – ниже, еще ниже, находит пояс на моей талии… Халат соскальзывает, и Джулиан, уложив меня на кровать, нависает над моим обнаженным телом. – Мне тоже осточертел этот халат. Похоже, нам стоит отпраздновать освобождение…

Я красноречиво киваю, указывая на затвердевшую грудь, и Джулиан исчезает у меня между бедер.

Немного погодя мы одеваемся. На мне – белый хлопковый сарафан с ажурным узором на груди, на Джулиане – одежда, которую по моей просьбе организовала Амара. Конечно же, он упирался до последнего, увидев стопку новых футболок и шорт, которые принес консьерж. Я в итоге заставила его замолчать – губами и собственным телом, – и Джулиан примирился с обновками, хотя от ценника ему на миг стало физически плохо.

Он потом раз десять переспрашивал, можно ли все это вернуть. Я с трудом убедила его, что тратить деньги моей мамы – это, скорее, хорошо. Все эти обновки, белье и носки будут почти незаметны в выписке по ее счету.