Книга Смерть в его глазах, страница 99 – Ульяна Соболева

Угроза попала в цель. Охранник не открыл мне дверь и не снял охрану. Он заставил техника сохранить краткую запись моего сообщения на отдельном носителе, отнёс его за порог и снова закрыл дверь. Медик остался со мной, приглушил свет и поставил терминал за стекло так, чтобы я больше не дотянулся. Я остался в постели, под наблюдением, и теперь мог только ждать, дойдут ли мои слова до отца.

Максим пришёл ко мне сам. До его появления дежурный врач успел приглушить верхний свет, убрать терминал за стекло и дважды велеть мне закрыть глаза. Я не послушался. Лежал с приподнятым изголовьем, слушал собственный пульс в мониторе и ждал шагов, которые узнал ещё до того, как дверь открылась.

Отец вошёл без автомата. Оружие осталось у бойца в коридоре, но кровь Громова он принёс с собой: бурые пятна засохли на манжете и между пальцами правой перчатки. Максим остановился у порога, будто невидимая черта отделяла больного сына от очередного подозреваемого. Сначала посмотрел на монитор, потом на шину и только после этого — мне в лицо.

— Громов умер, — сказал он.

Я ждал злорадства, облегчения, хотя бы привычного презрения к слабым. Не нашёл ничего. Максим стоял очень прямо, а правая рука у него мелко дрожала, пока он снимал испачканную перчатку.

— Перед смертью он назвал Захарского, — продолжил отец. — Сказал, что тот менял смысл недавних воспоминаний, а сам Громов держал меня без сна, следил за препаратами и возвращал боль, когда я сопротивлялся. Они воспользовались тем, что уже было сломано раньше.

Голос оставался ровным, но на последней фразе Максим сорвался на вдохе. Так звучит человек, который принёс сыну не победу, а имя ещё одного мертвеца, способного подтвердить его детские письма.

— Он признал, что знал о нас?

— Да.

— И о том, что Дарина твоя жена, а я твой сын?

Максим задержал взгляд на моей рассечённой скуле.

— Да.

Одно короткое слово оказалось тяжелее всех страниц, которые я успел украсть. Я отвернулся к стене. В горле встал жар, от него снова затошнило. Громов знал, кого ломают его бессонные ночи и иглы, знал, кем придётся расплачиваться за послушание Максима. Теперь он лежал мёртвый, а мне оставалось злиться на человека, который наконец повернул оружие не туда.

Врач сразу подошёл ближе, посветил фонариком сначала в один глаз, затем в другой и попросил назвать своё имя, место и месяц. Я ответил сразу и правильно. Он коснулся двух пальцев у моего запястья и посмотрел на Максима.

— Разговор короткий. Экран не ближе двух метров. При усилении тошноты, головной боли или спутанности я прекращаю его сам.

— Понял, — сказал Максим.

Он сказал это врачу, не мне. И подчинился сразу — редкое зрелище, ради которого почти стоило получить по голове.

Техник подкатил терминал к стеклу с внешней стороны. На экране оставались только сохранённое сообщение, время моего звонка и отметка Радича об остановке входа. Ни карты, ни координат, ни маршрута колонны. Отец прочёл три строки, затем попросил охранника вызвать дежурного офицера связи.

— Канал мог быть подменён, — произнёс он.

— Мог. Поэтому Радич не показал мне ничего, чем можно вывести его людей. Семейная таблица подтвердила, с кем я говорил, но не сделала связь безопасной. Проверь время появления пакета и то, кто трогал камеры над северной вентиляцией.