Книга Смерть в его глазах, страница 92 – Ульяна Соболева

Кто-то ударил его током. Тело выгнулось, мышцы свело, голова запрокинулась. Я смотрел, как меня ломают за имя женщины, которую теперь называл лгуньей. Смотрел, как собственное прошлое плюёт мне в лицо кровью.

— Остановить? — шёпотом спросил техник.

— Попробуй.

Запись продолжилась. Мне показывали фотографии: Дарина выходит из машины со Стефаном, Дарина держит Якова за руку, дети входят в дом Вороновых. Голос за кадром задавал одни и те же вопросы, менял формулировки, вкладывал ложь между достоверными деталями.

— Она выбрала семью, к которой принадлежала всегда.

— Она выбрала наших детей.

— Яков не твой сын.

— Мой.

— Она усыновила ребёнка другого мужчины.

— Она усыновила и вырастила моего сына, пока я не мог их защитить.

Я на записи не сомневался. Ни на секунду. Даже когда мне сунули лабораторный бланк, даже когда зачитали показания людей, даже когда включили смонтированный разговор, в котором Дарина будто называла меня чудовищем. Мужчина в кресле закрывал глаза, пережидал боль и отвечал одно и то же:

— Я ей верю.

На записи сменился человек за кадром. Новый голос был мягче, почти сочувственным — именно такие голоса опаснее крика, потому что предлагают предательство как возможность наконец отдохнуть.

— Она не искала тебя, Максим. Пока ты сидишь здесь, Дарина оформляет опеку над Яковом и выводит активы на фамилию Вороновых.

— Значит, делает то, что должна.

— Тебя не задевает, что она строит жизнь без тебя?

Мужчина в кресле закрыл глаза. Боль прошла по лицу так открыто, что мне захотелось отвернуться. Тот мужчина боялся не измены. Боялся, что его семья научится жить после его смерти, и ненавидел себя за желание остаться незаменимым даже из могилы.

— Пусть строит, — ответил он. — Пусть живёт, растит детей, смеётся с кем угодно, если это поможет ей пережить меня. Я не требую, чтобы она легла в гроб рядом. Я требую, чтобы вы не приближались к ним.

— Даже если рядом с ней будет другой мужчина?

Долгая пауза. Мужчина в кресле сжал окровавленные пальцы.

— Даже тогда.

Ответ ударил по мне сильнее тока, которым мучили мужчину на стуле. Сейчас одна фотография руки Стефана на талии Дарины превращала меня в палача. Тогда, связанный, избитый и уверенный в собственной скорой смерти, я всё ещё выбирал её жизнь вместо своего права владеть. Человек за кадром разложил передо мной фотографии детей.

— Назови их всех.

— Яков. Тая. Марк. И дочь, которую Дарина носит сейчас.

— Кто из них твой?

Мужчина в кресле поднял взгляд.

— Все.

— Я спрашиваю о биологическом отцовстве.

— А я отвечаю о семье.

— Удобно уходить от фактов.

— Факты? Яков до хруста выгибает большой палец, когда злится, и делает вид, будто ему не больно. Тая не ест корку у хлеба и прячет её под тарелку. Марк боится темноты, зато врёт, что просто любит ночник. А девочка затихает, когда я кладу руку Дарине на живот. Вот мои факты. А твои бумажки можешь засунуть себе в глотку.

Я замер. Марк боялся темноты. Мне недавно сообщил об этом Стефан, и я принял его знание за доказательство собственного отсутствия. Но на исходной записи я сам говорил о его страхе. До обработки я знал каждую эту мелочь. После — превращал собственные провалы в обвинение тем, кто хранил мою жизнь, пока я её не помнил.

Каждое повторение было ударом. Не по лицу — глубже. Меня выворачивало до ледяных мурашек вдоль позвоночника. Внутри будто работал тупой мясницкий крюк: цеплял нервы, вытаскивал их наружу, заставлял смотреть, как человек, которым я был, защищает женщину от человека, которым стал. На отметке «03:17:42» изображение рассыпалось на квадраты. Экран погас.