Книга Смерть в его глазах, страница 91 – Ульяна Соболева

Дежурный техник поднялся и сказал, что личный раздел генерала закрыт. Я не достал оружие. Потребовал зафиксировать отказ и включил режим срочного изъятия медицинских записей: после следов на руках детей и незаконных назначений основание было достаточным. Код командира не открывал личный сейф Лиса, зато позволял заморозить аудиторское зеркало и снять с него копию только для чтения.

Офицер подключил блокиратор записи, снял на камеру серийные номера накопителей и сохранил манифест с контрольными суммами. Оба свидетеля расписались в журнале. Даже такая цепочка не гарантировала, что сам архив не был приманкой. Она лишь не давала незаметно подменить то, что мы увидим сейчас.

Техник открыл сотни папок: медицинские отчёты, дозировки, расшифровки бесед, записи приступов. Моё имя повторялось так часто, что перестало принадлежать человеку. Техник предупредил, что ранние файлы частично повреждены при переносе. Я потребовал первую доступную запись и велел криминалисту отдельно проверить дату создания, аппаратную подпись камеры и историю копирований.

— Дата совпадает с журналом камеры, — сказал офицер. — Аппаратная подпись тоже. Монтажных склеек внутри этого файла не вижу. Но источник всё ещё контролирует генерал.

— Значит, не верим. Смотрим. Каждую дату сверяем отдельно.

Техник включил файл. Запись открылась тесной комнатой с облупленными стенами. Объектив стоял под потолком, изображение дрожало, звук шёл с помехами. К металлическому стулу был привязан мужчина. Сначала я не узнал себя.

Не из-за крови. Не из-за опухшего глаза, разбитых губ и ожогов на груди. В том мужчине было то, чего я не видел в зеркале много лет: ярость, направленная не на женщину, детей или собственную слабость, а наружу — на тех, кто пытался добраться до его семьи. Мужчина в кресле поднял голову.

— Ещё раз произнесёшь её имя — я вырву тебе язык зубами.

За кадром засмеялись.

— Дарина Воронова уже сотрудничает с нами.

Мужчина в кресле тоже улыбнулся. Разбитым ртом, страшно, почти счастливо.

— Тогда ты бы не спрашивал меня о ней.

Я опёрся ладонями о стол. В груди стало тесно, будто рёбра начали срастаться внутрь. Голос принадлежал мне. Интонация — тоже. Даже привычка чуть наклонять голову перед угрозой была моей. Но я не помнил ни комнаты, ни разговора, ни того, как имя Дарины прозвучало в моём рту не обвинением, а молитвой, за которую я готов был убивать.

— Она забрала документы и ушла к Вороновым, — продолжил голос за кадром. — Оставила тебя здесь.

— Плохо стараешься.

— Ты уверен, что знаешь жену?

Мужчина в кресле дёрнул цепи. Металл впился в запястья, кровь потекла по ладоням.

— Я знаю, как она дышит во сне. Знаю, что врёт, когда прикусывает щёку изнутри. Знаю, что ненавидит просить о помощи и всё равно позовёт меня, если детям будет страшно. Ты можешь подделать её голос, подпись, анализы, хоть фотографию с чужим мужиком в постели. Но ты не знаешь её. Поэтому заткнись и слушай внимательно: Дарину и детей не трогать.

У меня пересохло в горле. Техник у терминала перестал дышать. Мужчина рванулся вперёд настолько, насколько позволяли ремни.

— Если на ком-то из них появится хотя бы царапина, я переживу всё, что вы со мной сделаете. Вылезу из этой могилы. Найду каждого. И вы будете умирать так долго, что ваши дети успеют состариться, пока вы просите меня закончить.