Книга Смерть в его глазах, страница 84 – Ульяна Соболева

И каждый такой клочок не исцелял — резал глубже, потому что напоминал, сколько именно у нас отняли.

Через два часа колонна свернула с шоссе на разбитую дорогу. Впереди показались вышки, двойной забор с колючей проволокой, бетонные корпуса, врезанные в склон, и молчаливые камеры на каждом пролёте. На воротах не было ни названия, ни эмблемы. Такие объекты я уже видела: людей в них превращали в номера, боль — в строку отчёта, а смерть — в статистическую погрешность. Машины замедлились перед последним контрольным пунктом. Максим получил сообщение, прочёл и выругался сквозь зубы.

— Что? — спросил водитель.

— В архиве не сходится опись. До нашего прибытия исчезли три контейнера: журналы перевозок, часть медицинских карт и копии видеоархива с исходными временными метками.

— Вороновские люди?

— Или наши.

Я смотрела в окно, когда из-за второй санитарной машины показался белый бок следующей. На контрольном пункте врач открыл задние двери, показывая пакет документов. Серый свет лёг на лицо пациента. У меня остановилось сердце.

Яков сидел на закреплённых носилках. На повреждённой кисти стояла шина, к вене был подключён катетер, к поясу пристёгнут ремень. Рядом сидел медик, а напротив — двое людей Максима. Наручников не было. В маршрутном листе его записали пациентом с закрытой черепно-мозговой травмой, под чужим номером дела. Максим не просто прятал сына. Он построил для него медицинский маршрут с непрерывной записью осмотров, чтобы люди Лиса не смогли вернуть его на допрос.

Яков повернул голову на звук открываемых ворот и увидел меня. На лице сначала вспыхнуло неверие, потом боль, а за ней — ярость: взрослая, тёмная, до боли похожая на Максимову. Это сходство сказало мне больше, чем лабораторный лист, хотя не могло заменить его.

Я прижала ладонь к стеклу. Сын тоже поднял здоровую руку, но медик тихо остановил его и показал на монитор. Яков что-то сказал. Стекло не пропустило звук, но по движению его губ я узнала «мама». Он давно вырос, но так звал меня и в детстве, когда просыпался в темноте и доверял мне найти его по одному слову. Максим перехватил моё запястье и опустил руку.

Я повернулась к нему. Слёзы уже текли по щекам, горячие, злые, унизительные. Я не пыталась спрятать их. Пусть смотрит. Пусть видит, что сделал с нами. Пусть хоть раз не сможет назвать боль спектаклем.

— Спокойно, — приказал он.

Я ударила ладонью по его груди. Один раз. Второй. Не больно — беспомощно, потому что крик не находил голоса, а попытка вытолкнуть звук сразу возвращала меня в панику. Максим не остановил. Сидел неподвижно, принимал удары и смотрел, как я рассыпаюсь на его глазах.

Я вырвала руку, нашла сломанный карандаш и вдавила обломок в бумагу так сильно, что порвала лист: «ТЫ СОЛГАЛ».

— Да.

Признание остановило меня сильнее угрозы.

«Лису?»

— Лису.

«Зачем?»

Максим посмотрел на броневик, где сидел Яков. Его лицо осталось каменным, но голос сделался ниже, словно каждое слово приходилось вытаскивать из раны.

— Если бы Лис внёс его имя в официальный реестр колонны, то получил бы прямое право вернуть его в изолятор. В документах санитарной машины другое имя, но я не считаю, что это обманет его надолго.

«Почему ты не вернул?»

— Потому что это моё решение.

Я замотала головой и написала снова: «Почему?»