Книга Смерть в его глазах, страница 71 – Ульяна Соболева

Максим не видел ничего из этого. Не потому, что не хотел. Потому что у него отняли возможность. Я знала это и всё равно ненавидела его в эту секунду за каждый пропущенный день, хотя ненависть была несправедливой. Она вообще редко бывает справедливой. Она просто ищет живого человека, в которого можно войти, когда виновные слишком далеко.

Я хотела ткнуть его лицом в цифры и заставить почувствовать всё сразу: первую высокую температуру Якова, первый перелом, школьную драку и его страшную подростковую тишину после вопроса о настоящем отце. Каждую из этих сцен Максим когда-то делил со мной. Он молча носил заболевшего Якова по коридору, пока не падала температура. Сам поправлял ремни шины на его руке перед дорогой в больницу. После школьной драки не читал нотаций, а сел напротив и дождался, пока сын сам заговорил. Всё это уже было. Максим оставил след в каждом году Якова, а сейчас ему предстояло признать собственное прошлое.

Хотела, чтобы Максима разорвало теми годами так же, как разрывало меня. И одновременно хотела закрыть его собой от этой боли, потому что когда-то любила его сильнее собственной гордости, а тело до сих пор не научилось любить меньше.

— Это первый ответ, — сказал он. — Вторая лаборатория ещё не закончила анализ. Пока я не получу вторую таблицу маркеров и журнал передачи, эта таблица весит больше прежнего бланка. Но это ещё не приговор.

Я подняла взгляд. Он не отказывался от цифр, но и не давал им изменить его сразу. Это было жестоко и разумно одновременно. После всех подделок я не имела права требовать от него слепой веры. Но и он не имел права делать вид, будто эта строка не ударила его под дых. Я написала: «Ты сам брал кровь. Сам закрывал пломбы. Два свидетеля подписали каждый этап».

— Я знаю. Именно поэтому не выброшу этот лист.

«Именно поэтому пришёл за Яковом до того, как получил лист».

Он вскинул голову.

— Я пришёл, потому что на камере видел кровь, оружие и заранее подготовленное признание. Если бы они успели его убить, анализ бы не имел значения.

«А для тебя?»

— Не пытайся объяснить мне мои решения.

«Тогда объясни сам».

Максим скомкал край анализа, но не порвал. Пятна крови на его пальцах перешли на белую бумагу. Я коснулась живота: дочь двигалась короткими, нервными толчками, словно ей тоже не хватало места в нашем споре.

— Этот тест устанавливает кровное родство, — сказал он после долгой паузы. — Он не делает меня ему отцом. Не оправдывает мои приказы. И не заставляет меня сразу принять всё, что ты рассказала.

Я медленно вывела: «Нет. Он отвечает на один вопрос. И если Лис солгал здесь, каждую его бумагу придётся поднимать заново».

Максим посмотрел на меня, будто эта простая логика была болезнью, которую он хотел остановить в одной точке. Не мог. Первый результат уже изменил вопрос: теперь оправдываться должна была не я. Он должен был объяснить, почему верил людям, уже пойманным на подделке.

Все эти годы я разговаривала с мёртвым мужем в голове. Обещала ему, что сохраню детей. Рассказывала, как Яков подрос, как научился прятать нежность, как становился всё больше похож на отца, которого помнил только частью детской памяти. Я верила в Максима дольше, чем было разумно, и теперь он стоял живой и пытался не поверить в собственное отцовство. Я написала: «Ты хочешь, чтобы он был сыном Стефана?»