Книга Смерть в его глазах, страница 156 – Ульяна Соболева

Лис прищурился. Индикатор тревоги погас, но он не сдавался.

— На южном складе двенадцать заложников, — сказал он. — Умру — таймер обнулится вместе с ними.

Один из командиров резко потребовал остановить слушание. Второй велел готовить штурм. Андрей молча написал адрес связисту; тот сверил карту и покачал головой.

— Южный склад пуст с зимы. Тепловых отметок нет. Вы назвали старый объект.

— Или датчики уже мертвы.

— Группа на месте через четыре минуты, — сказал командир, голосовавший позже против казни. — До их ответа я не подпишу смерть. Если там хоть один человек, Лис нужен живым.

Никто не спорил. Пока группа ехала, генерал сидел напротив нас и медленно терял улыбку. Я слышал вентиляцию госпиталя, шаги за стеной и собственную кровь в ушах. Хотел выстрелить сильнее, чем прежде.

Группа вошла в склад. Пустые стеллажи, старые пятна топлива, ни одного живого. Командир всё равно не изменил позиции: удержание оставляло шанс получить другие адреса. Я понял его и не согласился. Именно так должен был выглядеть совет, который не принадлежит одному человеку.

Пять командиров назвали решения по очереди. От власти Лиса отстранили единогласно, архивы отдали внешней группе. Когда речь дошла до него самого, четверо потребовали немедленной казни за продолжающееся командование атакой и убийства своих. Один выбрал пожизненную изоляцию: мёртвый генерал уже не назовёт другие адреса. Председатель посмотрел в мою камеру.

— Воронов, исполнение было частью вашего прежнего распоряжения. Вы можете отказаться. Это не гражданский приговор и не очищение системы. За решение каждый из нас понесёт ответственность перед новой комиссией.

Я мог оставить Лиса в клетке и назвать это победой. Мог убить его и назвать справедливостью. Оба слова скрывали главное: я хотел выстрелить. Не из-за общего устава, а за Дарину под кислородной маской, за Якова у стены, за Таю в детском секторе, за Марка, считавшего до тысячи, и за девочку, чьё сердце он внёс в операционный план.

— Я исполню, — сказал я. — И зафиксируйте: это мой выбор. Я не называю его милосердием или очищением. После стабилизации штаба явлюсь на расследование вместе со всеми материалами против себя.

Прежде чем покинуть госпиталь, я связался с интенсивной терапией. Состояние Дарины не ухудшилось после последнего доклада; сердцебиение дочери оставалось устойчивым. Дежурный врач получил прямой номер начальника моей охраны и потребовал, чтобы при любом изменении меня развернули обратно без споров. Я назвал точный маршрут и оставил у стекла человека, который отвечал только за связь с палатой, а не за штаб.

Бронированная машина ждала у служебного входа. До защищённого двора северного штаба было шестнадцать минут по уже очищенной дороге. Я сел сзади без оружия и всё это время видел в телефоне один неподвижный кадр из палаты: рука Дарины поверх одеяла и зелёная линия её сердца. Связь с советом оставалась открытой на планшете охранника; председатель зафиксировал мой выезд и время прибытия. Машина сбросила скорость у перевёрнутого заграждения, затем два поста один за другим открыли нам дорогу, и только после них за снегом появились белые стены штаба.

Когда машина остановилась, Лиса только выводили в защищённый двор, где не было людей, назначенных им единолично. Я прошёл внутрь сам, получил оружие уже у контрольной линии и встал напротив него. Камеры работали с трёх точек, врач подтвердил личность и способность понимать происходящее. Генералу зачитали решение совета и дали возможность назвать неизвестные места хранения, заложников и действующие коды отмены. Он назвал два склада и один ложный. Потом поднял голову и посмотрел прямо на меня.