Книга Смерть в его глазах, страница 118 – Ульяна Соболева

Я мог разорвать приказ сейчас. Восточный пост открыл бы огонь по бункеру, комитет назвал меня мятежником, а люди получили бы две команды. Я выбрал маршрут через Якова. Мою руку не держали ни Захарский, ни Громов, ни Лис. Через стекло врач поправляла датчик. Дарина слушала сердце дочери и не искала моего взгляда. Я коснулся подписи на красной папке, потом убрал руку. В коридоре бесшумно прошла первая группа скрытого вывода. Если план сработает, объяснять его придётся женщине, которая уже увидела главное: я снова промолчал за неё. Но для Дарины на столе всё ещё лежал приказ, подписанный моей рукой.

Глава 23

О том, что мою мать должны казнить в шесть утра, я узнал в 00:20 от охранника, который слишком старательно делал вид, будто оговорился. Он принёс воду, поставил бутылку на пол и сказал напарнику: «После исполнения блок всё равно зачистят». Потом взглянул на красный огонёк в углу и отвернулся. Я дождался, пока дверь закроется, и поднял бутылку. Под этикеткой была тонкая полоска бумаги: «Приказ принят. Медицинское крыло. 00:41. Не верь открытому коридору». Почерк я не узнал. Отец писал коротко и тяжело, словно каждая буква обязана подчиняться строю. Здесь строки были мелкими, быстрыми. Карина или кто-то из его людей. Ловушка могла выглядеть точно так же.

Но время казни подтвердили сразу два источника. И если Лис хотел заставить меня двигаться, он выбрал правильный рычаг.

Мама была на шестом месяце. Приговор означал не одну смерть, а две. Тая и Марк пока находились в защищённом секторе Б-4, и я не знал, успел ли кто-нибудь объяснить пятилетнему мальчику, почему папа снова решил, что семье полезно пройти через ад. Глеб лежал в медчасти после допроса. Дежурный медик посветил мне в глаза, заставил пройти по прямой и сухо перечислил: сотрясение под вопросом, рёбра ушиблены, перелома кисти нет, зато растяжение такое, что жёсткий ортез не снимать. Потом отобрал у меня нагрузку и руль. Машину я мысленно подарил Карине; право быть идиотом медик в перечень не внёс. Пока фонарь ходил от одного зрачка к другому, людей, которых требовалось спасти одновременно, становилось всё больше.

Годы без отца научили меня неприятной арифметике: если спасти всех нельзя, взрослые обычно выбирают самого полезного и называют это необходимостью. Мама поступала иначе. Она возвращалась за каждым, из-за чего мы все по очереди кричали, что однажды её жертвенность нас убьёт. Теперь Максим снова предлагал задачу, в которой человеческие жизни выглядели клетками на карте. Я знал с детства, что Дарина меня не рожала. Никто не устраивал торжественного признания и не показывал секретных бумаг. Она отвечала на вопросы, когда они появлялись, и никогда не делала из крови ни тайну, ни долг. Биологическое отцовство Максима объясняло наши одинаковые глаза и лицо. Материнство Дарины объяснялось тем, что именно она оставалась рядом, когда температура поднималась ночью, когда я дрался в школе и когда отец исчез.

Все эти годы я ненавидел Максима не как незнакомца. Невозможно так долго ненавидеть пустоту. Я помнил его запах, тяжёлую ладонь на затылке, резкий смех, редкие похвалы, которые хотелось заслужить сильнее воздуха. Поэтому любой его приказ всё ещё находил во мне мальчишку, готового выполнить, лишь бы отец наконец увидел сына. Лис наверняка знал об этом. Максим — тоже. Записка могла целить именно в эту слабость. Побегу за матерью — открою маршрут к остальным. Останусь — она умрёт в шесть. Хорошая ловушка оставляет человеку такой выбор, после которого он разрушает себя сам. Я постучал в дверь.