Книга Покоренные, страница 157 – Ульяна Соболева

— Меня не пригласили.

— Раньше это не останавливало.

— Раньше я принимал любовь за пропуск.

Она помолчала. — Мне жаль, что тебя там не было.

— Мне тоже. Но жалость не даёт права войти.

— Как прошёл день?

— Шесть кругов по саду. Орс проиграл мне в шахматы и утверждает, что из сострадания.

— Он плохо играет.

— Поэтому утверждение особенно оскорбительно.

Мы ещё немного говорили о сыне Лексы, следствии и погоде. Ни один не произнёс слова «вернуться». Когда Карина закончила звонок первой, я не перезвонил. Положил телефон экраном вниз и выдержал тишину.

— Фатима дома, — сказал Орс.

— Была всё время.

— Фарид солгал.

— О подмене — да. Но настоящий архив ещё говорит о том, что мы сделали при её жизни.

Заключение не снимало с меня вину. Оно делало её точной. Фатиму убили люди Захида после передачи сведений через сеть Дауда; дом стал целью системы, в которой я работал и получал прибыль. После её смерти я уничтожил тех, кто мог вывести следствие к посредникам, вошёл глубже в дела Ахмеда и использовал потерю как право распоряжаться Кариной.

В тот же день я пришёл к следователю с адвокатом и письменным приложением: перевозки, счета, участники, места хранения документов, эпизоды насилия. Ирина Сергеевна оформила отдельный протокол явки с повинной, разъяснила право не свидетельствовать против себя и предупредила, что добровольность будет отмечена, но иммунитета не создаёт. Карина при этом не присутствовала. Ей не требовалось снова слушать мою биографию только потому, что я наконец перестал прятать её за семейными словами.

— Понимаете, что отсюда выйдете уже не человеком, который просто помог следствию? — спросила Ирина Сергеевна.

— Да.

Мои слова зарегистрировали не как готовый приговор, а как сведения, которые обязаны проверить. Материалы разделили по времени и юрисдикциям: контейнеры Дауда и связанные счета — в одно производство, убийства после гибели Фатимы — в другое, преступления против Карины — отдельно, чтобы моё признание не подменяло её показаний и независимых доказательств. Через несколько дней первые документы, банковские следы и архивные журналы подтвердили часть названного. По эпизодам незаконного перемещения людей и насильственных преступлений я сначала получил статус подозреваемого, затем мне предъявили обвинение. Остальные проверки не закрыли ни за давностью, ни за недостатком доказательств автоматически — решения по каждой обещали выносить отдельно.

Прокурор просил заключение под стражу. Защита представила медицинские документы, добровольную явку, сданные носители и отсутствие попыток давить на свидетелей после начала расследования. Суд выбрал не свободу, а запрет определённых действий: я сдал заграничные документы и оружие, обязался отмечаться дважды в неделю, не покидать регион без разрешения, не общаться с людьми из процессуального списка, не управлять компаниями и счетами, связанными с проверяемыми перевозками, и не поручать частной охране собирать сведения о свидетелях. Нарушение означало более строгую меру. Состояние лёгкого повлияло на форму ограничения, не на обязанность отвечать.

Я поставил подпись под каждым запретом. Отдавать паспорт, ключи от оружейной комнаты и право лезть в собственные конторы по первому желанию оказалось унизительно. Полезно. Адвокат спросил, понимаю ли я, что протоколы могут использовать и в бракоразводном процессе. Я ответил, что именно для этого протоколы и существуют — чтобы правда перестала зависеть от моего удобства. Он посмотрел так, будто клиенты редко помогали ему проигрывать, и напомнил о почасовой оплате.