Книга Двухголовый всадник, страница 74 – Наталья Звягинцева

Теперь следовало затаиться, неподвижно замереть с прикрытыми глазами. Притвориться, что он ничего не чувствует, ничего не ждёт. И тогда боль начнёт затихать, а может, и совсем уйдёт, потеряв к Николаю Алексеевичу всякий интерес. Этот момент ожидания был ничуть не легче самой боли.

Наконец лекарство, добравшись до ноги и заполнив её теплом и покалыванием, подействовало, к Вислотскому начало возвращаться желание шевелиться. Подняв голову и осмотревшись вокруг, он обратил внимание на столик, что Громов приспособил под флаконы с микстурой.

Рука мастера, что этот стол изготовил, не была лишена божией искры. Круглая, зелёного мрамора столешница покоилась на четырёх прямых ногах, украшенных искусно вырезанными гроздями винограда, изящными, переплетёнными меж собой лианами и узорчато-рассечёнными листьями. В подстолье виднелись еле заметные вертикальные щели. Проведя по ним пальцами и ухватив за нижний край, Вислотский легко потянул. Часть подстолья пришла в движение и оказалась небольшим ящичком.

Граф зашевелился в кресле, принимая положение, позволившее ему заглянуть внутрь ящичка. Он оказался почти пустым, лишь пара катушек прочных вощёных ниток, видавшая виды бархатная подушечка с полудюжиной воткнутых в неё игл и жестяная коробка. Если бы не затуманенное лекарством сознание, Николай Алексеевич и не подумал бы совать нос в чужие вещи, но сейчас такая мысль его не остановила. Взяв коробочку в руки и сняв с неё крышку, граф с изумлением уставился на горстку блестящих круглых пуговиц. Именно таких, которые были на жилете управляющего имением Власовых. Высыпав их себе на ладонь, граф стал рассматривать. Несколько пуговок были тусклее остальных и имели отломленные колечки, за которые их следовало пришивать. Остальные сияли, будто золотые.

Тут же припомнились слова Настасьи, что Филимон Пантелеевич первым явился на её испуганный крик, и факт, что именно Уткин отводил Прокопия под замок в сарай и он же угрожал графу Вислотскому, остерегая его интересоваться чужими делами.

И вот теперь, пока Громов будет в Москве, Вислотскому придётся присмотреться к этому субъекту повнимательнее.

Раздумье графа было прервано громким стуком в дверь. На пороге материализовался Иван Аркадьевич Старецкий собственной персоной. Первый из оставшихся сам пожаловал, чем избавил графа от излишней ходьбы и поисков.

— Вы позволите, ваше сиятельство? – начал гость официальным тоном.

Николай Алексеевич уже шагал ему навстречу. Для этого потребовалось сделать целых три шага, но это было сущим пустяком по сравнению с теми расстояниями, что он преодолел сегодня утром.

— Вы хотите поговорить со мной? – спросил граф учтиво.

— Совершенно нет, – достаточно агрессивно отозвался Старецкий, – но боюсь, у меня нет выбора. Все рано или поздно об этом узнают.

— Тогда прошу. Тем более что и у меня есть к вам несколько вопросов. Но я готов сначала выслушать вас.

Уступив гостю единственное кресло в комнате, Вислотский неловко пристроился на подоконнике открытого окна. Во дворе он заприметил уже знакомого ему петуха. Втянув голову и закрыв глаза, петух дремал на солнышке. В этот раз жалкая птица устроилась на конструкции из длинных жердей, сооружённой для поддержки наипышнейшего розового куста, который Николай Алексеевич только видел в своей жизни.