Книга Двухголовый всадник, страница 22 – Наталья Звягинцева

В образовавшейся тишине Николай Алексеевич неровной походкой приблизился к окну. Вид из него открывался прелестный, несущий покой и леность. Втянув чуть липковатый, пряный запах деревенского лета, граф тихо сказал:

— Погода нынче для прогулки самое то. Василий, вели-ка заложить коляску, прокатимся до соседей. Не зря же они меня трижды в гости звали. Надо бы соблюсти приличия. И ты, Прокопий, тоже поедешь. Разобраться хочу, правду говорят о тебе или напрасно оговаривают.

В четверть часа Саид управился с работой. Местные конюхи только диву давались на черкеса, как он был проворен и силён, как ловко находил подход к любому норовистому жеребцу да кусачей кобыле. Подойдёт неслышной поступью, в гриву пальцы запустит и ну на ухо не по-нашенски шептать. А лошадка смирно так стоит, ушами прядёт, но опосля слушается графского кучера беспрекословно.

На сегодня Саид выбрал двух гнедых коняг с круглыми сытыми боками, сбрую накинул, ремни покрепче затянул. Осмотрел с придиркой коляску, где постукал, где подергал и остался доволен. Взлетел на козлы, развернул длинный плетёный кнут, крутанул им над головой, от чего кони пришли в возбуждение, и погнал коляску на двор прямо к крыльцу дома.

Граф со странником Прокопием на коляску взобрались, разместились на обтянутом кожей диване. Рядом в нетерпении гарцевал Громов на рыжей длинноногой кобыле, которую ему присоветовал Саид из местной конюшни, и теперь он в каждый удобный случай её выбирал. Здесь же подле своего отдохнувшего коня топтался Тимофей, был он доволен и то и дело одобрительно покрякивал, искоса глядя на понурого сказочника. Старичок, видать смирившись со своею судьбой, больше не плакался и не просил отпустить его, лишь поминутно вздыхал и сильнее горбился.

Солнце стояло высоко, припекая по-летнему. Николай Алексеевич в светлом узком по фигуре сюртуке, в тонких белых перчатках и элегантной лёгкой шляпе из флорентийской соломки выглядел настоящим столичным щёголем. Свою привычную чёрную трость он сменил на белёную, заострённую книзу тросточку.

— Трогай, Саид, – приказал Вислотский.

Выехав со двора, коляска весело понеслась по сухой укатанной дороге, что вилась меж лугами и полями. Некоторое время ехали по высокому берегу Ужовки, где грунтовка так близко подходила к краю, что, имея острый глаз, можно было различить блестящие спинки шмыгающих в воде рыбок.

Вскорости дорога нырнула под сень кудрявых берёз, от чего наступила прохлада и ехать стало значительно приятнее. Гнедые радостно затрясли гривами и припустили ещё быстрее. Берёзы начали уступать место разлапистым елям, лес пошёл смешанный. Запахло смолой и хвоей, но и мошкара оживилась, налетела со всех сторон, стала одолевать так, что пришлось остановиться и сломить с придорожного куста веточку для графа, чтобы было сподручнее ему мошкару отгонять.

— Что, старик, невесёлый сидишь? – откинувшись на спинку дивана и помахивая перед лицом веткой, поинтересовался Николай Алексеевич. – Или вину за собой какую чувствуешь?

Прокопий грустно покосился на Вислотского, потом на Громова, ехавшего на своей рыжей кобыле впритирку к коляске, и потупил взгляд.

— Значит, есть что-то, – удовлетворённо кивнул граф. – Рассказывай, старик, что тем вечером случилось. Всё равно в дороге заняться нечем.