Книга Пан Станислав. Атаман, страница 120 – Максим Мацель

Стас бросился наперерез уходящему заводному коню. Испуганное животное не давалось, хрипело, перебирая ногами и отворачивая мощный бок. В какой-то момент мерин ринулся догонять табун. Шляхтич поймал ритм и одним мощным, маховым прыжком вскочил в седло на ходу. Степной ветер мгновенно ударил в грудь. Сильное животное, словно на крыльях, понесло его вперед, в самую гущу пыльного шлейфа, вслед за казаками, вслед за Дашей. Казенный мир Петербурга, допросы, Сенат и Бобриков – всё отлетело прочь. Не имело значения, куда несет конь. Здесь, посреди этой дикой, пахнущей порохом и полынью степи, всё кругом было его домом.

Возле кареты Щеглов, держась за открытую дверцу, наконец пришел в себя и ошалело захлопал глазами.

— Это как же понимать, господин советник?! – выкрикнул он. – Бунт? Побег из-под следствия?

— Дурак ты, Ванька, – спокойно и тихо ответил Репнин, не отрывая взгляда от удаляющейся лавины всадников. Он указал рукой назад, в сторону едва видневшихся крыш Черкасска. – Бунт – это там, в кабинетах. А тут – донской дух. – Советник тяжело вздохнул и ругнулся по обыкновению, чтобы сдержать предательски навернувшуюся на глаза слезу: – Чтоб их всех черти унесли с их духом… – Он резко обернулся к застывшему Игнату, который так и стоял с открытым ртом, держа своего коня. – Ну, а ты чего застыл, дурень казенный? Решил атамана своего без няньки в степи оставить? А ну дуй за ними, пока не растаяли!

Игнат, не веря своим ушам, резво вскинул тело в седло.

— Постой, Игнат! – гаркнул Репнин вдогонку. – К вечеру, как нагойсаются, как дурь из башки выветрится, сходи со Станиславом к сыскному начальству в городе. На официальный учет его поставь, чтоб комар носа не подточил. Ждите весточки от меня из Петербурга. И смотри мне, сучий сын! Головой за него теперь отвечаешь! Чтобы ни один волос с его дурной шляхетской башки не упал! Дело ему предстоит. Большое дело. Для всей России.

Мое первое знакомство с феноменом казачества произошло еще в детстве, в конце семидесятых годов прошлого века. Дядька мой, Александр Бондаренко, был родом из Запорожья. Он переехал в Беларусь и работал под Минском на знаменитом заводе БелАЗ. Ребенком я почему-то всегда побаивался приезжать к нему в гости. Его по-хорошему буйный нрав и шумный задор меня настораживали и даже пугали. Сам он всякий раз называл себя казаком и при каждой встрече больно теребил мои с братом чубы, приговаривая: «Добрые казаки растут!» Кто они такие, эти самые казаки, я у него спросить стеснялся. Он говорил это слово особым тоном, отчего в моем детском воображении рисовались скорее всадники апокалипсиса, чем воины света.

Школьная программа истории только добавила неразберихи в неокрепшее сознание. С одной стороны: Дикое Поле, Стенька Разин, утопивший прекрасную княжну, Емельян Пугачёв, рвавший конями царских солдат и одновременно выступавший в защиту угнетенного люда, казачьи сотни, разгонявшие студентов и революционеров на заре ХХ века. Да и возрождение казачества в новой России и вовсе казалось из далекого Минска неким маскарадом. И с другой стороны: удивительные романы Владимира Малика про Запорожскую Сечь, от которых веяло таким духом, что перед ними меркли и рыцари Вальтера Скотта, и могикане Фенимора Купера. В казаках ощущалось что-то свое, родное, шолоховское – девичья фамилия моей мамы Шолохова.