Книга Диверсант. Том 3, страница 97 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Я лежал и считал дальше, потому что счёт — единственное, что у меня работало исправно.

Богатырёв говорил: четверо. Трое на путях и один на аппарате. Третьего днём забрали в депо проверять документы. Из двоих оставшихся один сегодня ночью должен был обеспечить подход к переводу.

Путеец подходил по счёту, по одежде, по точному часу. Так же гладко подходит человек, которого положили тебе под руку нарочно.

— Может, это он, — прошептал я.

— Может, — повторил Архип.

Слова было мало. На слове Фрола под рельс не пошлёшь.

— Проверим, — сказал я. — Только издали. Потянется к фонарю, полезет к откосу или останется на переводе — уходим. Освободит место — пропускаем Фрола.

Архип кивнул и медленно, не меняя положения тела, вытянул руку. Пальцы нащупали кусок шлака, отколотый от насыпи. Старик повертел его в ладони, прикидывая вес.

Я приподнял бинокль. Трофейный, с треснувшим правым окуляром: в правом мир двоился и расплывался, левый брал честно. Держал его одной рукой, прижимая к глазнице, а второй упирался в глину, потому что пальцы шли мелкой дрожью и картинка прыгала.

Порошок коры стоял во рту горечью. Жар держался ровно, как фонарь наверху водокачки. Под телогрейкой по спине тёк пот, зубы то и дело сходились сами, под рёбрами скребло на каждом вдохе. До подачи оставалось сорок минут. С телом я разберусь потом, если это «потом» кому-нибудь выдадут.

Архип чуть приподнялся — только плечо — и бросил.

Шлак пролетел над щебнем и стукнул о старый рельс, брошенный у откоса. Звук вышел короткий, тупой, железный. Так падает костыль из подола, так стукает ключ о рельс, так по ночам разговаривает станция сама с собой.

Путеец дёрнул головой. Замер. Вслушался.

Фонарь остался у него на поясе.

Чужой уже шарил бы лучом по бурьяну и откосу. Этот постоял, повернулся к звуку и сделал два шага в сторону, освобождая перевод. Потом будто вспомнил, что скучает, сплюнул на щебень и побрёл по пути, засунув руки в карманы.

У будки свернул за штабель шпал и исчез. Перевод остался пуст.

— Наш, — сказал Архип.

Теперь у меня был поступок, а не догадка.

— Наш, — сказал я. — Работаем. К нему никто не подходит. Ни ты, ни Фрол. Он нас в лицо не знает — и правильно.

* * *

За порожними вагонами на соседнем пути темнела низкая коробка бронедрезины. Щиты закрывали борта до половины, пулемёт смотрел вдоль линии. Пока между нами стояло железо, бугор для него был слепым. После подачи вагоны уйдут в тупик и откроют склон целиком.

Из депо загудел паровоз.

Гул пришёл тяжёлый, утробный, снизу, через землю в локти. Я его услышал раньше, чем увидел свет, и в груди стало пусто и легко — как всегда перед тем, что уже нельзя отменить.

Из будки вышел дежурный.

Немецкий унтер в шинели, тот самый, которого мы с Геной смотрели по секундам две ночи подряд. Он прошёл вдоль пути, посветил под ноги. Потом взялся за рычаг.

Стрелка лязгнула. Остряки прижались к рельсу коротко и зло, будто клацнули зубы.

Унтер наклонился, проверил прилегание ладонью — так, как учили ещё до всякой войны, — накинул замок и только после этого пошёл к семафору.

Крыло семафора поднялось. Фонарь на нём сменил цвет.

С этой минуты и до того, как последний вагон сойдёт с перевода, стрелка была наша.

Из темноты выполз маневровый — приземистая «овечка» с искрогасителем, — толкая перед собой вереницу. Пар пошёл низом, стелясь между путями, и всё, что было дальше двадцати шагов, растворилось в белом.