Книга Диверсант. Том 3, страница 96 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Понял, — сказал Фрол.

Я поправил под телогрейкой «вальтер».

Сорок минут до подачи.

Впереди было четыреста шагов открытого места, один капсюль, семнадцать вагонов, которые могли не влезть, и телефонная трубка, которую должен был снять человек, не сказавший ни слова с двадцать второго июня.

— Пошли.

Архип поднялся первым и вытек из ямы в темноту, не сдвинув ни камешка.

Мы двинулись за ним — вдоль канавы, к зольному отвалу, потом низом, вдоль насыпи, туда, где под жестяными козырьками свет падал вниз, узкой полосой на щебень.

У самого перевода Архип встал и опустился на одно колено.

Я лёг рядом и посмотрел туда, куда смотрел он.

У стрелки стоял человек.

Один. С фонарём. В путейском ватнике и в кепке — не немец, не караул, ни погон, ни винтовки.

Он не работал. Не проверял тягу, не подбивал щебень, не шёл дальше. Он стоял и ждал, повернувшись лицом к горловине, откуда должен был прийти состав.

И стоял он ровно на том месте, где через двадцать минут полагалось лечь Фролу.

Человек у стрелки стоял и ждал.

Я лежал в бурьяне на низком бугре, локтями в холодной раскисшей глине, и разбирал его по частям — так, как разбирают чужой след: что делает, чего не делает, куда смотрит.

Ватник на нём был путейский, стёганый, с обмятыми плечами. Кепка. Из-под штанин — голенища резиновых сапог. Фонарь висел на поясе, а не гулял в руке, и это уже кое-что значило: человек, который ищет, светит. Этот стоял.

Он не проверял тягу. Не подбивал щебень. Не шёл дальше по пути, как ходит обходчик, которому положено дойти до столба и вернуться. Он повернулся лицом к горловине — туда, откуда должен был прийти состав, — и переминался с ноги на ногу.

Потом достал из кармана часы на цепочке, щёлкнул крышкой, посмотрел и убрал обратно.

Через минуту достал снова.

«Человек, который ждёт смену, на часы так не смотрит. Смену ждут спиной. На часы так смотрят, когда знают точный час и боятся его пропустить».

Он полез в карман, развернул что-то, сунул в рот. Фантик сложил вдвое и убрал обратно за пазуху.

Вот это меня и добило окончательно.

На щебень тут плюют, бросают окурки, шелуху, тряпки. Человек, который в третьем часу ночи, один, в темноте, аккуратно прячет бумажку в карман, — это человек, который знает, что после него здесь будут смотреть на землю. И не хочет оставить своего.

Я отполз на локтях к Архипу.

Он лежал у самого основания водокачки, в тени, там, где сверху его не видели те двое с фонарём. Мокрый, вымазанный глиной по грудь. Он не спросил ничего — просто повернул ко мне ухо.

— Смотри на него, — сказал я в мох, одними губами. — Стоит на переводе. Лицом к горловине. Часы вынимал дважды. Оружия нет. Фонарь на поясе.

— Ватник путейский, — отозвался Архип. — Сапоги наши, резиновые. Немец в резиновых по щебню не ходит.

— Он ждёт наш состав.

Архип помолчал.

— Или нас.

— Или нас, — согласился я.

И сел на это, как на гвоздь.

Вчера, в яме под гривой, я говорил вслух — при Фроле, при Архипе, при собственной совести: окажется у перевода кто-то, кроме дежурного, — рабочий, баба, обходчик не в свой час, — отменяем всё. Без разговоров и без «ну ещё часок».

Он был. Стоял в двадцати шагах от того места, где через полчаса полагалось лечь Фролу.

Значит, по моему собственному счёту всё уже было отменено.