Книга Диверсант. Том 3, страница 82 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Тогда два вопроса, и оба мои, — сказала она. — Чем я их оставляю и когда вы возвращаетесь. Вода на пять суток, сухари на пять, вторая печурка. Повязку Кузьмину я перебила час назад, следующую менять на третьи сутки. Не сменит никто — заражение пойдёт выше, и тогда ему уже не повязка понадобится.

— Возвращаемся, как только убедимся, что за гатью не следят. Если нас не будет двое суток, на третьи идёшь ты. Одна, по воде. Потом — раз в сутки; след уводишь в мочажину.

— А Костя?

— Костя сюда не ходит совсем. Ни за забытым мешком, ни потому, что ему покажется, будто стало тихо. Он знает обе нитки, гряду, схрон и родник. Скажешь ему это сама, при мне и при Зыкове.

Даша кивнула. Один раз, коротко — как вчера на гряде.

— Идите, — раздался из землянки хриплый голос.

Кузьмин лежал на спине, укрытый до подбородка, и его трясло крупно, рывками, как на морозе. Губы были сухие, в трещинах. От повязки на бедре шёл тот самый сладковатый душок, который я хорошо помнил по Воронову и ещё лучше — по Чечне.

— Идите, — повторил он. — Мы тихо отлежимся.

Он делал понятное дело: закрывал наш с Дашей спор и снимал с меня вину. Ни того, ни другого я ему не позволил.

— Кузьмин, ты… — начала было Даша, но я приложил палец к губам.

Я вошёл, опустился на одно колено и снял с плеча мешок, который тащил от схрона. Фляги, сухари, соль, вторая печурка, жестянка с огарками. Оружия в мешке не было: гранаты лежали здесь со вчерашнего вечера, по одной у каждого изголовья.

И тут третий, тот, что справа, повернул голову.

Хомутов. Я вспомнил его по риге: он тогда держал одну из задних ручек носилок и не выпустил её, хотя у самого из-под ремня текла кровь.

— Забери, командир, — прохрипел он. — Мою забери.

Он смотрел не на мешок. Он смотрел на гранату у своего изголовья.

— Смерти я не боюсь, — сказал он, выдавливая слова по одному. — Меня жарит так, что я себя не помню. Очнусь ночью, руку протяну — и всех троих заберу. Оно нам надо?

Отдать её Кузьмину на хранение — переложить решение на человека, который сам через раз в сознании. Забрать совсем — отнять у него последнее, что осталось от собственной воли.

— Даша. Бечёвку.

Я обмотал гранату бечёвкой крест-накрест, прихватив кольцо, затянул два тугих узла и положил её обратно — не у изголовья, а в ногах, под лапником.

— В бреду не нащупаешь, — сказал я. — В ясной голове развяжешь. Два узла — и она твоя.

Хомутов смотрел на бечёвку долго. Потом закрыл глаза.

— Годится, — сказал он.

Я простился с каждым по имени и вышел.

Свежие края дёрна у входа притоптал сам, лапник уложил заново, чтобы не белели срезы. Потом увёл след на сорок шагов в сторону, к дальней мочажине, и оборвал в воде. Работа была на десять минут, и сделать её мог любой. Я сделал сам. Не из недоверия — просто пока руки заняты, легче.

Еды и воды им хватало на пять суток. Не больше.

Даша вышла следом. Глаза были на мокром месте, но говорила она о деле.

— Флягу я поставила справа от Кузьмина, левой рукой он не достанет. Печурку топить только ночью и только сухим лапником: сырой даст дым. Коры им оставила на трое суток, больше у меня нет.

— Принято, — сказал я.

* * *

К наблюдательной сосне я подошёл, когда стемнело окончательно. Петька окликнул меня из темноты раньше, чем я его увидел, и отзыв взял целиком, до последнего слова.