Книга Диверсант. Том 3, страница 58 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Двадцать минут, — сказал я и сунул Архипу часы. — По ним и считай. Не выйду — уходите оба. К будке не соваться, меня не искать, дальше всё как договорено.

— Двадцать, — повторил старик. Больше ничего не сказал.

Я посмотрел на эту дверь и честно проговорил себе, что делаю.

«В дома не заходим». Моё правило, я его орал на весь лес, и за него уже заплатили другие. А теперь я лез в дощатую коробку с заколоченными окнами и одним выходом, к человеку, которого видел первый раз в жизни.

Второй раз нарушаю. Как и в кордоне — не бесплатно.

Дверь я подпёр маслёнкой, чтобы не закрылась. Внутрь шагнул боком и встал не посреди комнаты, а слева от проёма, спиной к стене, так, чтобы между мной и улицей ничего не было.

На столе горела керосиновая лампа, прикрученная почти до нуля. Свет шёл снизу, и лицо человека за ней сначала было просто пятном. Потом глаз привык.

Ровесник деда. Такой же седой, с глубокими морщинами, с тёмным обветренным лицом. Руки только другие: тяжелее, и в кожу намертво въелся мазут, который не отмывается ничем.

— Стас Ковальчик. Рад видеть тебя живым, — сказал он без удивления. — Я видел тебя на перроне в первый день войны. И деда твоего… думал, ты уехал вместе с ними, а тут вон оно как получилось.

— Получилось то, что получилось, — сухо ответил я.

Он достал самокрутку, чиркнул спичкой, затянулся и кивнул на табуретку напротив.

— Садись.

Я не сел. Стоял у стены, там, откуда видна дверь, и смотрел на него.

— Ты передал сведения, — сказал я. — Мы проверили. Вагоны, путь, караул. Всё совпало.

— Я знаю, что совпало, — он пожал плечами. — Иначе бы ты не пришёл.

Он не начал с предложения диверсии. Он не стал расхваливать свои возможности или жаловаться на немцев. Вместо этого он прищурился и спросил:

— Третья бригада ещё в депо?

Я замешкался. Вот что я должен был ему на это ответить?

— Понятия не имею, — сказал я.

— А «Эшки»? — продолжил Богатырёв. — Где они?

— Кто? — не понял я.

— Паровозы серии Э, — пояснил он. — Те, что с довоенным клеймением.

— «Эшки»… — я пошарил в чужой памяти, но она молчала. — Не знаю.

— Иван Максимов ещё работает?

— Нет. Его в первый день под завалом придавило. Жив или нет — не знаю.

Злился я ровно полминуты. Стою под чужими фонарями, двадцать минут горят, а меня экзаменуют по депо.

— А Михалыч? Тот, что взял Фёдора в паровоз?

О, это я знал.

— Уехал вместе с ним, — сказал я. — В первый день войны.

Богатырёв кивнул, словно ожидал такого ответа. Он смотрел на меня, и в его глазах было что-то вроде оценки.

— Какой паровоз водил Фёдор? — спросил он.

— Я понятия не имею, — ответил я. — Что за допросы? Машинистом был мой дедушка, а не я! Когда война началась, я только собирался идти стажёром!

— А золотники на ней какие стояли?

Вот тут можно было ляпнуть наугад. «Плоские». «Цилиндрические». Полсекунды у меня на это и ушло.

А потом дошло, что он делает.

Он не экзаменует. Он проверяет — единственным способом, какой у него есть. Ровно так же, как я его проверял вагонами и караулом. И если я сейчас начну умничать, он услышит: человек тридцать лет слушает, как ему врут про сорванный график.

— Не знаю, — сказал я. — И не узнаю, сколько ни спрашивайте.

Богатырёв не отвёл взгляд.

— Ладно, — сказал он. — Про железо ты не знаешь. Тогда не про железо. Дом какой?