Книга Диверсант. Том 3, страница 41 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Люди пошли. Молча, без вопросов — за эти сутки они разучились спрашивать.

И вот тогда, когда они уже пошли, я услышал стук.

Три удара по сухому пню. Пауза. Два.

Следом — тихий, едва различимый свист.

Я замер. Этот код завёл Зыков ещё на заимке, гонял по нему Петьку с Чуком до одури, и знали его человек десять на всём белом свете.

— Наши, — сказал я. — Или тот, кто их взял.

— Отзыв, — Зыков уже полз к краю кустарника. — Если наши — ответят.

Он стукнул сам: два и один.

Ответили сразу. Правильно ответили.

Со стороны оврага, из зарослей, которые я считал непроходимыми, поднялись две фигуры. Первой шла женщина. Лицо тёмное от грязи, платок низко надвинут на лоб, в руках — ни оружия, ни узла. За ней — парнишка, тощий, босой, с обветренными ногами, покрытыми царапинами и засохшей кровью.

— Ганна, — выдохнул Зыков. — И Чук.

Ганна… Чук…

Я всё равно не двинулся, пока не разглядел лица. Правило есть правило, я его сам орал на весь лес, и первым же нарушить его было бы очень по-человечески и очень глупо.

Разглядел. Она. Он.

Только тогда махнул рукой группе, и люди, оставляя на мху комья грязи, поползли вниз, в овраг.

Чук не издал ни звука. Просто показал рукой на чёрную жижу, провёл ладонью параллельно земле — мол, идём низко, не поднимаемся, — и двинулся впереди.

* * *

Он вёл не по руслу, а поперёк — по чему-то, чего под водой видно не было, но что держало ногу.

Гать. Старая, притопленная, шириной в две доски.

— Строго за мной, — только и сказал он. — Шаг вправо — и провалитесь по горло.

Вода была тёплая, как парное молоко. А меня трясло так, будто я стоял по пояс в проруби. Я знал, что это значит, но позволить себе слабину не мог.

Каждый шаг отдавался в груди, и я давил в себе кашель, зажимая рот мокрым рукавом. Мошкара лезла в глаза и уши, и отогнать её было нечем — руками держались за плечи друг друга, за ремни, за что угодно, лишь бы не сесть в жижу.

Позади, на опушке, зашлись лаем собаки. Вышли ровно на то место, где мы лежали. И встали.

Они честно дошли до кромки и честно потеряли единственное, что у них было, — след. Вода и торф не держат запах: у болотного газа своя вонь, и она перебивает всё, включая шестнадцать немытых мужиков.

— Теперь пустят по берегу в обе стороны, — сказал Чук, не оборачиваясь. — Искать, где вылезли.

— Пусть ищут, — выдохнул я. — Мы вылезем за полверсты отсюда, на торфу.

Немецкие голоса за спиной покричали, посвистели и стали тише.

Этой ниткой мы шли почти полчаса. Когда болото начало уступать место твёрдой земле, Чук свернул в густой орешник. Мы выбрались на небольшой пустырь, заросший крапивой, и остановились у покосившегося забора. За ним виднелся старый хутор. Две почерневшие от времени хаты, сарай с провалившейся крышей и заросший бурьяном двор.

— Это не Новики, — сказала Ганна, поймав мой взгляд. — Новики за леском, версты полторы. А сюда чужие не ходят.

Место, куда приводят тех, кого нельзя вести в деревню. Понятно.

Мы ввалились во двор, и… я не знаю, силы закончились у всех именно на этом моменте. Люди падали на землю, не в силах сделать ни шагу больше. Кто-то просто лежал лицом в траве, не реагируя на комаров, кто-то хотя бы уселся. А вот я привалился к шершавым доскам забора, сполз по ним на корточки и опустил голову. Дыхание… да что моё дыхание? Оно сбилось, в груди свистело и булькало. Если считать, сколько мне осталось дней, хватило бы пальцев одной руки. И то не всех.