Книга Одиночка. Том 7, страница 60 – Дмитрий Лим

— Когда вернусь — куплю ей велосипед. Обещал! А ещё матери дом построю!

Карелин. Как он молчал в углу, пока другие болтали. Как он брал пистолеты и начинал петь — тихо, почти шёпотом, но так, что все замолкали и слушали. Старые песни, красивые песни…

Суриков и Белоглазов. Как они спорили из-за ерунды: кто быстрее добежит до комнаты босса, кто больше мобов убьёт, кто круче смотрится с мечами. Как они толкались локтями и смеялись, как дети, хотя оба были убийцами. У каждого за спиной по пятьдесят убитых охотников.

Валлек. Как он стоял у двери, когда Игнатий выходил из кабинета. Как он кивал, коротко, по-деловому и говорил: «Я рядом». Как он всегда был рядом. Двадцать три года. Восемь тысяч триста девяносто пять дней.

И теперь… его нет.

Игнатий открыл глаза и посмотрел на фотографии, которые лежали на столе. Пять лиц. Пять историй. Пять пустот, которые никогда не будут заполнены.

Он убрал фотографии в папку. Медленно, аккуратно, одну за одной, дрожащими руками. И Игнатий ненавидел эту дрожь. Ненавидел слабость, которую не мог контролировать. Ненавидел себя за то, что позволил этой слабости появиться.

Он встал. Ноги держали нормально, спина не болела, голова была ясной. Тело работало как часы, как и всегда, система заботилась о тех, кто служил ей долго и преданно. Но внутри часов было что-то сломано. Шестерёнка, которая провернулась не в ту сторону. Пружина, которая потеряла упругость. Мелочь, которая не влияла на работу механизма, но которая напоминала о себе каждую секунду.

Игнатий подошёл к окну.

Ночь за стеклом была тёмной и тихой. Снег падал медленно, как будто не торопился никуда. Фонари отбрасывали жёлтые круги на белый покров. Река вдалеке была чёрной и гладкой, как зеркало. Кремль спал. Город спал. Страна спала. Никто не знал, что через несколько недель — может, через несколько дней — этот сон будет прерван.

Разломы.

Шестьдесят три разлома. Двадцать семь стран. Тысячи тварей, которые выходят наружу каждый день. Десятки погибших. И это было только начало.

Игнатий достал телефон. На экране — сообщение от Кравцовой, полученное два часа назад: «Встреча прошла. Подробности завтра».

Коротко. По делу. Без эмоций. Типичная Кравцова.

Он набрал номер.

— Да, — ответил она через два гудка. Голос был ровным, как будто она не спала, а просто ждала звонка.

— Он признался, — сказал Игнатий. — Пятерых. Без оправданий.

Пауза на том конце провода.

— Это… неожиданно, — сказала Кравцова, и в её голосе Игнатий услышал то, чего никогда не слышал раньше: удивление. — Я ожидала отрицания. Или частичного признания. Или оправданий. Но не полного.

— Он не оправдывался, — Игнатий посмотрел на снег за окном. — Он объяснял логику. Разница есть.

— Логика убийства, — Кравцова произнесла это так, будто пробовала слово на вкус. — Интересная формулировка.

— Не моя. Его. Он сказал: «Я могу жалеть о результате, но не о решении». И я понял, что он честен. По-своему. Патологически, извращённо — но честен.

— Это делает его опаснее.

— Это делает его предсказуемее. Честный враг лучше, чем лживый друг. По крайней мере, с честным врагом можно работать.

— Вы собираетесь с ним работать?

— Я уже предложил. Он нужен нам.

Пауза. Длиннее предыдущей. Игнатий слышал, как Кравцова дышит: медленно, ровно, как человек, который контролирует каждую функцию своего тела.