Книга Одиночка. Том 7, страница 58 – Дмитрий Лим

О том, как я убил пятерых за десять секунд, когда они бежали. О белом свете, который заполнил всё. О звуках, которые родились не извне, а внутри моего черепа. О голосе, который сказал: «Готово». О переобновлении, которое переписало мои характеристики, мои навыки, моё тело.

Я говорил двадцать минут. Игнатий не перебивал. Он сидел неподвижно, как статуя, и слушал. Иногда он закрывал глаза, как будто запоминал каждое слово. Иногда он чуть наклонял голову, как будто слышал что-то, чего я не произносил. Но он не перебивал. Не задавал вопросов. Не комментировал. Просто слушал.

Когда я закончил, в кабинете стало тихо.

— «Готово», — повторил Игнатий. — Один голос. Без пола, без возраста, без эмоции. «Готово». Просто готово?

— Да.

— И после этого ты оказался здесь. На парковке. В Новгороде. Без разлома, без входа, без выхода.

— Да.

— Ты не знаешь, что вышло из кокона?

— Нет.

— Ты не знаешь, куда оно ушло?

— Нет.

— Ты не знаешь, что оно делает?

«Да ё-май… я же уже ответил, — мысленно взмолился я. — Сколько можно?»

— Нет.

Он встал. Движения были медленными, как у старика, но в них была сила, которой не было в движениях многих молодых. Сила, которая шла не из мышц, а из чего-то более глубокого.

— Мы продолжим завтра, — сказал он. — Я подготовлю для тебя доступ к данным. Всё, что мы знаем о Ладоге-1, об ударной волне, об изменениях разломов. Ты прочитаешь, проанализируешь, и завтра мы поговорим снова. Я хочу, чтобы ты пришёл к выводам самостоятельно, прежде чем я скажу свои.

— Зачем?

— Потому что чужие выводы не имеют ценности, — Игнатий подошёл к окну и посмотрел на ночь. — Ты должен сам увидеть связи. Сам почувствовать логику. Сам понять, что происходит. Только тогда ты сможешь действовать не как инструмент, а как человек. А нам нужен человек, а не инструмент. Инструменты ломаются. Люди — адаптируются.

Я встал. Ноги не дрожали, руки не дрожали, голос не дрожал. Внутри дрожало что-то, но это что-то было глубоко, так глубоко, что оно не влияло на моё тело.

— Игнатий Сергеевич, — сказал я.

Он обернулся.

— Я знаю, что слова ничего не значат, — я посмотрел ему в глаза. — Я знаю, что «прости» не вернёт пятерых. Я знаю, что никакие объяснения не заполнят пустоту. Но я хочу сказать одно.

— Говори.

— Валлек умер с достоинством. Он знал, что умрёт, и не побежал. Он встал между мной и вами, как стена. И я… — я помолчал, подбирая слова, — я уважаю это. Даже если я тот, кто его убил. Я уважаю его выбор. И я опустил его на землю не потому, что это было «автоматически». А потому что он заслужил того, чтобы упасть как человек, а не как вещь.

Игнатий смотрел на меня. Молча. Долго. Я не знал, что он думал, не мог прочитать его лицо. Но я видел, как что-то сдвинулось в его глазах. Что-то маленькое, почти незаметное, как трещина в льду, через которую просачивается вода.

— Иди, — сказал он наконец. — Завтра. Десять утра. Не опаздывай.

— Не опоздаю.

Я повернулся и пошёл к двери. Мои шаги эхом отдавались от мраморных стен, и я чувствовал спиной взгляд старика, который провожал меня глазами. Не враждебный. Недружелюбный. Просто — внимательный. Как будто он запоминал меня. Запоминал мои движения, мою походку, моё дыхание. Запоминал так, чтобы потом, если понадобится, узнать меня в толпе.