Книга Одиночка. Том 6, страница 82 – Дмитрий Лим

— Небо моей родины никогда не бывает пустым, — произнёс он с надменной, почти обидной уверенностью, как будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. — Оно живёт. В нём есть течение магических потоков, отсветы Великих Сфер. Облака — это дыхание мира. Здесь его нет. Здесь нет дыхания. Только каменный саркофаг.

Я усмехнулся, хотя смеяться было больно.

— Понял. У вас небо — с пафосом и спецэффектами. А здесь — бюджетный антураж для уровня «промежуточная локация». Может, это и есть твой мир, просто очень неудачный его уголок? Где-то на задворках, где даже облака сэкономили?

Он не удостоил мою иронию ответом, лишь отвернулся, продолжая изучать стены каньона с синими прожилками.

— Нет. Это не мой мир. И не ваш. Это… иное. Свалка. Сюда стекаются обрывки реальностей, которые не смогли удержаться в своих потоках. Осколки. Как те охотники с их карточками. Как лич, чья магия отдаёт древним ужасом моих гор, но суть её чужая. Как я. И как ты.

— Значит, свалка, — кивнул я, с трудом разгибаясь. Боль в животе медленно отступала, оставляя после себя тупую ломоту и странную пустоту, будто внутри что-то проржавело. — Логично. Куда ещё девать весь этот брак мироздания? Некондиционные личи, орки, охотники с просроченными карточками… И я, видимо, тоже в эту же категорию попадаю. Приятно сознавать, что твоё существование — это космический производственный брак.

Аранис бросил на меня взгляд, в котором читалось холодное презрение ко всему сущему, и в особенности — к моей способности шутить в подобной ситуации.

— Твоя способность видеть повсюду дешёвый фарс лишь подтверждает мою теорию, — произнёс он, и его голос, чистый и звонкий, как удар лезвия о лёд, разрезал мёртвую тишину каньона. — Только на свалке может родиться столь плоский взгляд на вещи. В моём мире каждое явление, будь то зарождение нежити или полёт ворона, имеет глубину, историю, отзвук в песне мироздания. Здесь же всё — бутафория. Даже смерть. Она не завершает путь, она просто… стирает рисунок с уже исписанного пергамента. Это оскорбительно.

— О, прости, оскорбил твою эльфийскую эстетику, — фыркнул я, поднимая тесак Воронцова. Оружие было тяжёлым, неуклюжим и бесполезным для меня. Выбросил в сторону. — Значит, у вас там смерть — это с печальной музыкой, лебединой песней и глубоким философским смыслом? А здесь просто — бац! — и тебя нет. Никакой поэзии. Ну, знаешь, мне кажется, это даже честнее. Никакого пафоса. Просто конец. Как отключить свет в комнате.

— Это не честность. Это убожество, — отрезал Аранис, начиная медленно двигаться вниз по каньону, и мне пришлось, ковыляя, плестись следом. — В убожестве нет ни честности, ни лжи. Есть лишь отсутствие. Отсутствие вкуса, отсутствие силы, отсутствие неба. Посмотри вокруг. Камень. Пыль. Вечная, не меняющаяся твердь вместо небосвода. В моих горах небо никогда не бывает статичным. Оно дышит, переливается всполохами северного сияния, по нему плывут туманы, рождённые дыханием спящих драконов. Оно рассказывает истории. А это… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — это крышка гроба. Инфернальная, бесчувственная крышка.

Мне стало искренне весело. Его надменное негодование было настолько чистым, неомрачённым даже тенью сомнения, что это напоминало возмущение аристократа, внезапно оказавшегося в деревенском нужнике.