Книга Проклятый Врач. Том I, страница 133 – Дмитрий Лим

«Бежишь, сосуд? — голос Сущности снова заполнил голову. На этот раз в нём не было насмешки. Только констатация факта. — Твоё тело ломается. Твой разум трещит. Зачем сопротивляться? Оставь осколок и умри с достоинством».

Умереть с достоинством? На коленях и с носовым кровотечением на вечеринке сынков банкиров? Нет уж. Я всегда предпочитал умирать стоя. Или, на крайний случай, лежа на операционном столе, но так, чтобы до последней секунды делать свою работу.

Я подумал о Глебе. Понимал, что его грудная клетка с каждым вдохом меняла форму. Кости росли. Уже не только руки были изуродованы, рёбра тоже начали деформироваться, выпирая из-под кожи, как рама корабля из-под обшивки. Ещё немного, и они проткнут лёгкие. Или сердце. Или и то, и другое одновременно.

Внимание!

Критическое состояние пациента!

«Не думай о нём, — Сущность сделала шаг ко мне. — Он уже мёртв. Ты лишь отсрочиваешь неизбежное».

Я — врач. Я давал клятву. И пусть я циник, пусть во мне течёт чернила вместо крови, но есть вещи, которые я не умею. Я не умею бросать пациентов. Даже таких идиотов, как Глеб.

— Иди к чёрту, — прохрипел я, сплёвывая кровь на дорогой ковёр. — Я на приёме.

Сущность не ответила. Она просто усилила давление. Мой череп готов был треснуть, как перезревший арбуз. Колени подогнулись. Я рухнул на колени, хватаясь за стойку, чтобы не упасть лицом в лужу собственной крови.

«Слабый, — её голос звучал уже отовсюду. — Слабый сосуд. Тридцать процентов. Жалкое зрелище».

Она была права. Я слабый. Но слабые выживают, если делают правильные вещи. И сейчас правильная вещь — это отвлечь эту тварь. Для неё я — открытая книга, я предсказуем. Я врач, значит, буду лечить. А что, если я сделаю что-то совершенно не медицинское? Что, если я сделаю то, чего она не ожидает?

Рядом со мной на стойке стоял хрустальный бокал. Полный. Водка. Лимон. Лёд. Классика элитного жанра. Я схватил его левой, мёртвой рукой. Пальцы не слушались, но адреналин — страшная штука. Он заставляет работать даже мёртвую плоть.

Я швырнул бокал в дальний угол комнаты, туда, где стоял огромный плазменный экран, выключенный и тёмный.

Бокал ударился о невидимую преграду. Или о стену. Мне было всё равно. Главное — звук. Хрусталь взорвался тысячей осколков, и в абсолютной тишине застывшего времени этот звук прозвучал как пушечный выстрел.

Сущность дёрнулась. Инстинкт. Реакция на неожиданный раздражитель. У неё не было глаз, но она воспринимала мир через вибрации, через звук, через пространство. И этот звук был неправильным. Резким. Бьющим по нервам.

Она на секунду отвлеклась. Всего на долю секунды. Этого хватило.

Я рванулся на верх, к Глебу. Казалось, что прошло всего пару секунд, и вот, я снова на втором этаже, а мои руки работают на автопилоте.

Глеб задыхался. Его горло распухало изнутри, кости сдавливали трахею. Коникотомия. Единственный шанс. Вскрыть шею ниже щитовидного хряща и вставить трубку, чтобы воздух шёл в лёгкие.

Скальпеля у меня не было. Зато был бокал, который я тут же разбил о тумбу. Взял осколок хрусталя с пола. Крупный, сужающийся к концу, как кинжал.

— Прости, дружище, — пробормотал я. — Это будет больно.

Я нащупал перстневидный хрящ. Провёл пальцем вниз, находя мембрану. Глеб дёрнулся, его глаза распахнулись. Он был в сознании. Он видел, как какой-то врач в окровавленном халате собирается резать ему горло осколком бокала.