Книга Проклятый Врач. Том II, страница 129 – Дмитрий Лим

— Пила — Крейджил. Скорость — двадцать тысяч оборотов. Лёха, ведёшь по линии разметки. Я считаю миллиметры.

Лёха вёл пилу. Тонкая струйка костной пыли поднималась от линии реза. Я смотрел на навигационный монитор — цифровая модель черепа совмещалась с реальным изображением. Линия реза — идеально ровная. Один миллиметр до твёрдой оболочки. Безопасно.

— Стоп. Костный лоскут поднимаем. Игорь, ретрактор. Лёха, держи.

Костный лоскут — кусок черепа размером с ладонь — был извлечён. Под ним — твёрдая мозговая оболочка, бледно-серая, с сетью синих вен. Мозг. Девять лет он рос в сдавленном, деформированном черепе. Сейчас я должен был дать ему пространство. Перестроить кости. Создать новую архитектуру.

— Реконструкция. Лёха, бери набор для остеосинтеза. Резорбируемые пластины. Лёха, первая пластина — на лобно-теменной шов. Угол в тридцать пять градусов. Фиксация на четыре винта, по два с каждой стороны.

— Угол тридцать пять, — повторил Лёха.

— Вторая пластина. Теменная область. Угол — сорок пять градусов. Лёха, не торопись. Контролируй давление.

— Контролирую, — он установил вторую пластину. Я смотрел на монитор — модель совпадала с реальностью с точностью до десятой доли миллиметра.

Четыре часа. Четыре часа непрерывной работы. Я сидел в кресле, глядя на мониторы, и отдавал команды. Лёха и Игорь работали руками. Лиза подавала инструменты. Анестезиолог контролировал жизненные показатели. Пять человек, связанных одним пациентом. Одна команда. Один организм.

Когда последняя пластина была установлена и последний шов наложен, я откинулся в кресле. Моя левая рука — бледная, шрамированная, с дрожащими пальцами — лежала на подлокотнике. Правая — сжимала пустой стакан из-под кофе. Я смотрел на мониторы. Череп мальчика — перестроенный, симметричный, новый — сиял на МРТ-модели. Идеальная архитектура. Идеальная симметрия. Без аномалий. Без проклятий. Без единого следа того мира, через который я прошёл.

— Закрываем, — сказал я. — Лёха, кожные швы. Рассасывающаяся нить. Игорь, проверьте гемостаз. Лиза, повязку.

Они работали. Я молчал. Мониторы гудели. Аппарат ИВЛ мерно вдыхал-выдыхал за мальчика, который спал и не знал, что его череп только что перестроили, как собирали пазл — кусочек за кусочком, пластинку за пластинкой.

— Операция завершена, — сказал я в микрофон. — Пациент стабилен.

Лёха выпрямился, стягивая перчатки. Его лицо было покрыто потом, но глаза сияли.

— Саша, — он повернулся ко мне. — Это было… красиво.

— Это было точно, — поправил я. — Красиво — это в балете. В хирургии — точно.

— Точно и красиво, — он усмехнулся. — Можно я пойду поем? Я с пяти утра на ногах.

— Иди. И принеси мне кофе. Настоящий.

Он ушёл. Игорь ушёл. Анестезиолог ушёл. Лиза осталась. Она стояла у стола, глядя на мальчика, который начинал шевелиться — лёгкое подрагивание век, первый признак пробуждения от наркоза.

— Всё, — сказала она тихо. — Опять всё.

— Опять всё, — повторил я.

Лиза подошла ко мне. Её рука легла мне на плечо — тёплая, живая, настоящая. Я накрыл её своей правой ладонью. Моя левая — слабая, дрожащая, покрытая шрамами — лежала на подлокотнике, отдыхая. Две руки. Одна — сильная, привыкшая держать скальпель и иглодержатель. Другая — учащаяся заново, по миллиметру в день, медленно, мучительно, но учащаяся.