Книга Проклятый Врач. Том II, страница 127 – Дмитрий Лим

— Мам, — я сжал её пальцы. — Он не просто работал. Он делал то, что спасло город. Ты помнишь, как он говорил: «Я делаю это ради вас»? Перед тем, как уйти в тот последний вечер?

Она молча кивнула. Слеза скатилась по морщинистой щеке.

— Он говорил правду. То, что он делал на своей работе, было… опасно. Он знал это. Но он считал, что так нужно. Так надо. Чтобы мы — ты и я — могли жить нормально. Без страха.

— Он… он умер из-за этой работы?

— Он умер, потому что отдал всё, что мог. До последней капли. Он был героем, мама. Настоящим героем. Не таким, как в кино. Он не стрелял, не взрывал, не махал мечом. Он просто делал свою работу. И эта работа спасла тысячи жизней.

Мать молчала. Слёзы текли по щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на меня — на мои седые виски, на шрамы на руках, на инвалидную коляску.

— Ты похож на него, — прошептала она. — Ты такой же. Упрямый. Сломанный. Но не сдавшийся.

— Я не сломанный, мам. Я — хирург.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, сквозь морщины, сквозь годы. Улыбка была такой же, как у отца в тот последний миг, когда клон, носящий его сознание, стоял в операционной, залитой белым светом, и говорил: «Я горжусь тобой, сын».

— Я знаю, Сашенька. Я знаю.

* * *

Кладбище было тихим. Старое, заросшее, с покосившимися памятниками и выцветшими фотографиями на граните. Я приехал сюда после пансионата. Лиза осталась в машине — она знала, что этот момент мой. Только мой.

Я подъехал к могиле отца по асфальтовой дорожке, которая крошилась от старости. Гранитный памятник — простой, без излишеств. Фотография: молодой мужчина в спецовке, с усиками и серьёзным взглядом. Таким я его помнил. Таким он был в последний вечер, когда поцеловал мать, потрепал меня по голове и ушёл.

Я достал из кармана рубашки маленький предмет. Осколок. Чёрный, блестящий, размером с миндальный орех. Обсидиан. Последний фрагмент моей старой руки — той самой, обсидиановой, проклятой, каменной кувалды, которая когда-то пробивала бетонные стены и пережимала артерии с силой компрессора. Я хранил его год. В спичечном коробке, в ящике стола. Не знал зачем. Просто не мог выбросить. Это была единственная материальная реликвия того, через что я прошёл. Доказательство, что всё это было не сном.

Я положил осколок на гранит, у основания памятника. Чёрный камень на сером камне. Обсидиан на граните. Проклятие на памяти.

— Папа, — сказал я тихо. — Я выполнил твою просьбу. Мама в порядке. Она в хорошем месте, ей спокойно. Я рассказал ей, что ты был героем. Не рассказал всего — ей не нужно всё. Но она знает, что ты отдал жизнь не зря.

Ветер шевельнул ветви старой берёзы, росшей у могилы. Листья зашелестели — тихо, как шёпот. Как тот голос в голове, который когда-то говорил: «Ты знаешь, что нужно сделать». Но голоса больше не было. Только ветер. Только листья.

— Город спит, папа. Твой якорь держит. Я не знаю, что происходит там, под землёй, — ты там, в клоне, в свете, в чём-то, чего я не понимаю. Но ты держишь. И я тебе благодарен. За всё. За то, что запечатал сектор. За то, что пожертвовал собой. За то, что в последний момент сказал мне слова, которые я никогда не забуду.

Я положил ладонь на гранит. Камень был тёплым от солнца. Настоящее, живое тепло. Не аномальное, не проклятое. Солнечное.