Книга Проклятый Врач. Том II, страница 120 – Дмитрий Лим

Лёха сел на стул, вытянув ноги. Его ботинки оставляли на кафеле мокрые следы от талого снега.

— Саша, — он посмотрел на меня. Без обычной клоунады. Без ёрничанья. Серьёзно, и от этого ещё более нелепо. — Клиника разваливается. Не финансово — там Дмитрий Борисович развернулся, навалил денег, закупил оборудования на три года вперёд. Клиника разваливается изнутри. Интерны ходят как потерянные. Хирурги работают на автопилоте. Нет… руля. Нет того, кто скажет: «Режем вот тут, на два миллиметра левее». Нет тебя.

— Лёха, я инвалид, — я постучал по подлокотнику кресла. — Я не могу стоять за операционным столом. Не могу сам перевернуть пациента. Не могу дойти до мойки. Какой из меня хирург?

— Ты сидел в инвалидном кресле, когда сшивал артерию сиамским близнецам! — Лёха подался вперёд, и его голос сорвался на крик. — Ты лежал на ребёнке со сломанной ногой и одной рукой пережимал сосуд, пока другой шил! Ты на колёсиках доехал до забаррикадированного сектора и разобрал завал! А теперь ты говоришь, что не можешь?

— Тогда у меня была каменная рука, Лёха. И Система в голове, которая стабилизировала тремор и подсвечивала анатомию. А сейчас у меня — вот это, — я поднял левую руку. Бледную, покрытую шрамами, с едва сгибающимися пальцами. — И пустая черепная коробка. Без единого подсказчика.

— Главный инструмент хирурга — это мозги, Саша, — Лёха ткнул пальцем мне в лоб. — Ноги — это фундамент, согласен. Но ты и без фундамента строил здания, которые другие с фундаментом не могли построить. Игорёк — отличный хирург. Руки золотые. Но он — исполнитель. Он может сделать то, что ему скажут. А сказать ему некому. Ты — архитектор. Ты — дирижёр. А дирижёру ноги не нужны. Ему нужна палочка и уши.

Я смотрел на него. Мой нелепый, вечно потеющий, вечно жующий заместитель. Который когда-то ворвался в лабораторию с дефибриллятором и спас мне жизнь. Который плакал над операционным столом, пока я шил артерию маленькой девочки. Который сейчас сидел передо мной и говорил мне правду, которую я отказывался слышать.

— Взял бы ты пары, — буркнул я, открывая следующую папку.

— Какие пары? — не понял Лёха.

— Пациентов. Которых Игорь отправил в другие клиники. Подними их истории. Я хочу посмотреть. Все. До единого.

Лёха расцвел. Его лицо, и без того красное от мороза и волнения, стало пунцовым, как помидор. Он бросился к коробке и начал доставать папки одну за другой, выкладывая их на стол, на кровать, на подоконник.

— Вот! Вот этот — рак поджелудочной, четвёртая стадия, все отказались. А этот — аневризма мозжечка, неудобное расположение. А вот — девочка, двенадцать лет, врождённый порок сердца, сложная архитектура…

Я брал каждую папку. Открывал. Читал. Мой мозг, лишённый аномальных усилителей, работал медленнее, чем раньше. Но он работал. Он всё ещё был хирургическим мозгом. Натренированным на анализ, на трёхмерное моделирование, на поиск нестандартных решений. Я видел анатомию в каждой строчке протокола. Видел разрезы, которые нужно было сделать. Видел пути, которыми можно было добраться до труднодоступных очагов.

— Эта девочка, — я поднял папку с историей болезни двенадцатилетней пациентки. — Почему её не прооперировали?

— Игорь сказал, что риск слишком высокий. Аномальное отхождение левой коронарной артерии от лёгочного ствола. Шунтирование показано, но он считает, что не справится с реконструкцией устья.