Книга Проклятый Врач. Том II, страница 118 – Дмитрий Лим

— Есть экспериментальные методики. Стволовые клетки. Нейроимпланты. Но это всё на стадии клинических испытаний. Десять, может, пятнадцать лет…

— Через пятнадцать лет я буду стариком, Виктор. А сейчас я хочу научиться ездить на этой коляске так, чтобы не врезаться в дверные косяки.

Он ушёл, оставив меня наедине с приговором, который я давно себе вынес. Инвалидное кресло. Мой постоянный спутник. Мой новый фундамент.

Я учился жить заново. Пересаживаться с кровати в кресло. Заезжать в лифт. Преодолевать пороги. Разворачиваться в узких коридорах. Мозг хирурга, натренированный на решение нестандартных задач, быстро выстроил алгоритмы. Угол поворота колёс для захода в дверной проём — тридцать пять градусов. Скорость при спуске по пандусу — минимальная, с упором на задние колёса. Тормозной путь на мокром кафеле — полтора метра.

Лиза приезжала каждый день.

Каждый. Чёртов. День.

Она въезжала в мою палату реабилитационного центра, как маленький ураган. Смена начиналась в восемь утра, но она появлялась в семь, привозя с собой термос с кофе и контейнер с овсянкой. Никаких пирожков. Она строго контролировала мой рацион, как будто я был пациентом после бариатрической операции.

— Ешь, — говорила она, ставя контейнер мне на колени. — И не вздумай выплёвывать.

— Лиз, я хирург. Я знаю, что полезно для моего организма.

— Ты хирург, который два месяца питался через капельницу и больничный бульон. Твой организм сейчас — это развалины, которые надо отстроить заново. Ешь овсянку.

Она работала со мной как физиотерапевт. Разминала левую руку, заставляла меня выполнять упражнения на мелкую моторику. Перекладывать спички из одной коробки в другую. Собирать детский конструктор. Завязывать шнурки. Унижающие, детские задания, от которых мои пальцы сводило судорогой, а гордость рассыпалась в пыль.

— Лиз, я могу завязать хирургический узел закрытыми глазами, — рычал я, роняя тридцатую спичку на пол.

— Хирургический узел ты завяжешь, когда я разрешу, — отвечала она, поднимая спичку и кладя её обратно. — А сейчас завязывай шнурки. Медленно. Аккуратно.

Она была безжалостна. И я любил её за это.

Наши отношения выстроились на фундаменте, который раньше был скрыт под слоями профессионализма, сарказма и взаимного упрямства. Теперь, когда слои были сняты, фундамент оказался прочным. Лиза заботилась обо мне с той же жёсткостью, с какой я руководил операционной. Она не жалела меня. Не ходила на цыпочках. Не смотрела на меня глазами, полными сострадания. Она смотрела на меня как на пациента, которого надо поставить на ноги. Метафорически, разумеется.

Мой врачебный юмор стал нашим основным языком общения. Лиза понимала его, как никто другой. Когда я шутил про свою коляску, она отвечала в том же тоне.

— Ким, ты опять врезался в стену в коридоре, — говорила она, замазывая царапину на моём подлокотнике пластырем.

— Я не врезался. Я исследовал структурную целостность стены. Прочность бетона на сжатие в этом здании оставляет желать лучшего.

— Прочность твоего черепа тоже. В следующий раз повесь на бампер подушку.

— У меня нет бампера. У меня — тормозная рычаг-система и алюминиевая рама.

— Тогда повесь подушку на себя. И перестань гонять по коридорам, как на Формуле-1. Ты в реабилитационном центре, а не на автодроме.