Книга Смерть пахнет сандалом, страница 214 – Мо Янь

Я растерянно уселась на табуретку в углу. Во рту пересохло, глотка горела. Супруга уездного, словно в ту вселился дух небожительницы, сразу поняла, что я мучаюсь от жажды, собственноручно налила в чашку холодного чая и подала ее мне. Немного поколебавшись, чашу я приняла и, выпив до дна, поблагодарила:

— Спасибо, госпожа.

— Не думала, что ты к тому же талантливая и смелая воительница! – насмешливо проговорила супруга уездного.

Я ничего не ответила.

— Тебе в этом году сколько лет?

— Докладываю госпоже: простолюдинке сейчас двадцать четыре года.

— Слышала, ты уже беременна?

— Простолюдинка молода и невежественна. Если я как-либо обижаю этим госпожу, то надеюсь, что вы проявите ко мне снисхождение. Как гласит пословица, человек высокого положения не видит вины человека простого, а душа первого человека среди первых лиц должна быть широка, как море.

— А ты за словом в карман не лезешь, – супруга уездного говорила абсолютно серьезно. – Можешь поручиться, что ребенок у тебя от барина?

— Да, ручаюсь.

— Тогда чего ты желаешь: остаться или уйти?

— Желаю уйти! – без капли сомнения сказала я.

Я стояла у колонны передней арки перед управой, с нетерпением вглядывалась внутрь управы. Я всю ночь не сомкнула глаз, с риском для жизни пережила потрясающие события, и хотя моей истории еще придется подождать появления на сцене, рано или поздно этот сюжет положат на музыку, вынесут на суд публики и сделают достоянием общественности. Вчера ночью супруга уездного посоветовала мне уехать подальше, чтобы избежать бед и страданий, и даже сунула мне пять лянов серебра. А я не уехала, сказала, что не уеду, вот и не уехала, умру я в уезде Гаоми, но напоследок устрою много шуму, поставлю кверху дном и Землю и Небо.

Земляки все знают, что я – дочь Сунь Бина, горой стоят за меня, как стая клушек защищает одного цыпленка. Пара седоволосых старух сунули мне горячее яйцо. Я сначала не хотела брать, так они с плачем запихнули его мне в карман:

— Поешь, доченька, не мори себя голодом…

Вообще, в душе я понимала, что перед тем, как с отцом случилась беда, у всех этих женщин уездного города, старых и молодых, будь то дамы из приличных семей или проститутки из публичных домов, при упоминании моего имени просто зубы чесались от невозможности укусить меня. Они ненавидели меня за связь с начальником уезда, за то, что живу я зажиточно, за то, что могу спокойно бегать на своих больших ногах. А тут еще, как нарочно, начальнику Цяню понравились как раз мои большие ноги. Когда вы, отец, пошли на бой с пушками и знаменами, все местные женщины переменили отношение ко мне. Когда вас взяли в плен и посадили в тюрьму, то отношение ко мне стало еще лучше. Теперь, когда в уезде на плацу у Академии Всеобщей добродетели воздвигли помост, и по всем деревням объявили о том, что вы, отец, приговорены к сандаловой казни, ваша дочь стала сразу для всех жителей Гаоми дражайшей дочуркой, которой все сочувствуют.

Эх, отец, наши планы вызволить тебя прошлой ночью чуть не завершились успехом. Если бы вы временно не помутились рассудком, то наш подвиг свершился бы. Эх, отец, отец, ладно, если бы вы просто помешались, а ведь из-за помутнения вашего рассудка приняли смерть четверо нищих. Один взгляд по бокам главных ворот – и на глазах выступают кровавые слезы, а сердце сжимается от боли. На левом закрылке – две человеческие головы, на правом – еще две человеческие головы да обезьянья головка. Слева – Чжу Восьмой и Сяо Луаньцзы, а справа – Сяо Ляньцзы, Семерочка Хоу и обезьянка (даже обезьянку не отпустили, звери жестокосердые!).