Книга Тринадцатый шаг, страница 85 – Мо Янь

— Ты… можешь открыть глаза… – говорит мне косметолог, но почему же в этот миг я глаза не открываю? Еще долго в последующие дни учитель физики будет задаваться этим вопросом. Чего же это я медлю и не открываю глаза? Что я боюсь потерять, если глаза открою? Да, сколь бы выдающимся не был зад, все равно не заменит он человеческое лицо, может он ослабить, но не может подменить воспоминание о старом лице.

— Я думаю… Уже отлично вышло… Прошу тебя, открой глаза…– настойчиво молит косметолог,– чего ты боишься? Долгое время находившиеся с закрытыми глазами люди больше всего боятся яркого света, я могу тебя понять, но верно у нас говорят, что «сразу на продажу надо выставлять готовый тофу; сразу за воспитание надо браться только родившегося дитенка; попадая в дом мужа, сразу столкнется сноха со свекром и свекровью; сразу отпустить надо полетать смастеренный воздушный змей», а потому немедленно открой глаза!

Нет больше оснований не открывать глаза. Плач такой знакомой и такой чужой женщины проникает через стены и потрясает мои барабанные перепонки. Да, как гласит частенько звучащая из уст косметолога народная мудрость, «не беда, а счастье то, от чего можно сберечься; от настоящей беды никуда не сбежишь»!

Столь же медленно, как подходят на прощание с героем или выдающимся человеком соболезнующие, учитель физики приподнимает веки. И в этом замедленном процессе он ощущает все в мельчайших деталях: верхние веки укоротились, больше стали глаза, та часть глазных яблок, которую прежде прикрывали верхние веки, ощущает теперь раздражающее воздействие воздуха и света. Ведь, как известно, не в глазных яблоках рождается озноб, однако и глазные яблоки способны чувствовать холод.

От тела косметолога исходит яркий свет, оживляются ее зелененькие усики, тая в себе шаловливые намерения. Она все еще в том белом халате, на котором будто никогда не осядет серая пыль, а на груди у нее отпечатано красным: «Прекрасный мир». Она отступает на шаг, и из-под зеленых усиков поднимается пронзительная звуковая волна, которую можно было бы записать как «ах» или «уф», не знающий преград восторженный зов человека, который достиг колоссального успеха. Затем она тыльной стороной руки утирает губы, слюна увлажняет все суставы на обратной стороне ладони, и вслед за тем, как она кусает тыльную сторону руки, слезы покидают глазницы и капают ей на тыльную сторону руки.

— Прекрасно, Фан… Не-а… У тебя лицо моего мужа, но тело учителя Фана, и как же мне тебя лучше называть? – Она болтает всякую ерунду, размахивая руками и дрыгая ногами от радости. Она вытаскивает тебя с кухни, подтаскивает к много лет льнувшему к стене иссиня-черному блестящему платяному шкафу, подводит к заставляющему человека уноситься с печальными мыслями в прошлое овальному зеркалу, верхняя правая часть зеркала украшена великолепным фениксом, никак, впрочем, не мешающим зеркалу исполнять свою функцию. И еще здесь есть ниточка, когда-то ярко-красная, а теперь темно-красная, висит на ней рамка со стеклом, под которое вставлена свадебная фотография косметолога и учителя физики. Косметолог красива, но и охвачена грустью, в то время ее голову то и дело осеняли красные символы и отвлеченные сцены, вроде неоднократных прыжков в реку, цветов граната и зажатых между средним и безымянным пальцами красных сосков. Красив и учитель физики, у него прямой пробор, волосы гладкие и скользкие, топорщатся уши, напоминают они ушки зайчика или похожего зверька, которого припугнули ружьем. Она подтягивает тебя к зеркалу и взволнованно говорит: – Только посмотри, какая красота!