Книга Тринадцатый шаг, страница 83 – Мо Янь

Неприятно отзывается в тебе резкий запах спирта, но от того же студеного ощущения спирта на лице охватывает тебя радость онемения после миновавшей опасности – Тесная связь существует между авантюрой и сексом, говорят, что у мужчин, впервые прыгающих с парашютом, частенько непроизвольно случается семяизвержение, назойливо бормочешь ты нам.

— Не бойся, не бойся… – Голос ее доносится из заоблачной выси, неясно и таинственно, убаюкивает он тебя. – Не бойся… – Невольно шевелятся твои губы, невольно колеблются легонько твои голосовые связки, невольно издаешь ты щебечущий у-а-у-а звук – такой же звук, который подает младенец, припавший к соску с молоком.

И вдруг сладостный туман прорезает острый шок, буравят тебя остренькими языками неисчислимые черви – начала действовать анестезия.

— Больно… – спрашивает она.

Ты и пикнуть не смеешь, потому что твое лицо онемело. Мозгом ты чувствуешь, что в невесомость уплыло твое лицо.

— Отлично! – говорит она, операция уже закончена.

Наркоз еще не прошел. Рот твой ничего сказать не может. Умом ты уверен, что операция еще и не начиналась, а уши твои слышат, как она заявляет: «Отлично! Операция уже закончена».

Спустя три дня в полдень косметолог предупреждает тебя: скоро бинты снимем, лицо посмотрим, ты только не нервничай, я уверена, что операция прошла успешно. В самом худшем случае даже если что-то пошло не так, то ничего страшного, неудачные места мы подправим.

От пребывания в потемках дурно у тебя на душе. После операции косметолог обмотала тебе все лицо марлевыми бинтами, оставив открытыми только ноздри, чтобы было чем дышать, и рот, чтобы было чем есть. Прием пищи – благо, надо всем процессом питания нависает радостная, зыбкая тень детства. Сидишь ты смущенный, с мягким полотенчиком на груди, цветастым полотенчиком, предполагаешь ты. Каждый раз перед едой она обязательно прикрывает тебе шею полотенчиком, и даже запахи еды не могут перебить тот особенный аромат, который исходит от ее волос. Не выдерживая любопытства, ты, заикаясь, спрашиваешь:

— Се-се-стрица, а чем ты-ты-ты волосы душишь?

Ты слышишь, как она вяло улыбается, а перед глазами у тебя – сплошная оранжевая пелена, всеми силами пытаешься ты сквозь марлевые бинты разглядеть выражение ее лица, а она замечает:

— Говорила же тебе, чтобы ты глаза не открывал. Настанет день, и наглядишься вдоволь.

Прикрываешь ты глаза под марлевыми бинтами, и все равно оранжевые крапинки даже сквозь закрытые веки пробиваются.

— Женушка я полуторная, еще и волосы чем-то должна сдабривать? Неужто Ту Сяоин, эта твоя русская красотка, волосы мазала чем-то благовонным?

В ее словах звучит некоторая неестественность, над которой ты ломаешь голову.

— Рот открой! – говорит она, – суп пей. – Фарфоровая ложка касается твоих губ. Ароматный куриный бульон. Во второй раз, когда ты пьешь куриный бульон, уже вечер, из-под марлевых бинтов ты все равно ощущаешь, как режет глаза свет ламп. Когда она впихивает тебе в рот полную супа ложку, ты слышишь, как с хруст-хрустом, чирк-чирком скрипят зубы, как с уф-уфом задыхается кто-то, а еще завывания, в которых к звукам, издаваемым тигром и львом, примешивается отвратительная скотская вонь.

Ты ждешь времени приема пищи, ты выжидаешь этот сладкий миг с капелькой грустинки. Мгновение мимолетное, а все остальное время растягивается. Восковая красавица у себя на койке без остановки воет, и крик этот будто бы адресован одному тебе; порой в него вклиниваются всхлипывания Ту Сяоин, и плач этот, разумеется, раздается по тебе одному. Накануне утром ты слышал, как директор средней школы № 8, секретарь партячейки и председатель профсоюза навещали с соболезнованиями твоих родных. Доносились до тебя обрывки разговора с супругой о том, как по тебе панихиду будут справлять. Ту Сяоин громко объявила: «Вы должны мне дать увидеть его лицо!»