Книга И все «вчера», страница 42 – Джоэл Моррис

Но не проходит и часа, как в мою дверь стучат.

— Кто там? – спрашиваю я.

— Я, госпожа, – тихо и робко отвечает девушка.

— Входи.

Дверь открывается. Лицо девушки омрачено тревогой. Она видит, что я пишу письмо, и замирает.

— Прошу прощения, госпожа. Я не хотела мешать.

Я отодвигаю пергамент, кладу перо.

— В чем дело?

Ее глаза наполняются слезами. Она не в силах вымолвить ни слова.

Сама не понимая почему, я встаю. Подхожу к ней и, не задумываясь, протягиваю руки.

Она не знает, как расценить этот жест. Я вижу наше отражение в зеркале покоев. Что в ее глазах – страх или облегчение?

— Дай мне руки, – подсказываю я.

Осторожно, печально она касается моих пальцев своими. Ее пальцы холодные. Влажные. Ее губы дрожат.

— Тебе плохо, – говорю я. – В чем дело? Что случилось?

Наконец она поднимает глаза.

— Он… он отсылает меня, госпожа.

Вот это новость. Я не ожидала такого сурового исхода. Скорее небольшое внушение, чтобы поставить ее на место. Но отсылать?

— Кто? Банко?

Она снова кивает. Не сразу, но произносит:

— Да, госпожа.

— Что он сказал тебе?

Я тут же понимаю, что проговорилась, выдала, что подслушивала.

— То есть… я полагаю, он сказал это лично, а не передал через слугу?

— Да, госпожа. Он сказал, что поскольку моя госпожа, его супруга, скончалась, я ему больше не нужна. В доме нет хозяйки, и мне стоит поискать другое место.

— Но разве это не разумное решение? – спрашиваю я. – Уверена, найдется дом, где тебя охотно примут.

Она кивает и снова начинает плакать.

— Я должна уехать до конца месяца.

Я протягиваю ей платок.

— Не ребячься, – мягко упрекаю я. – Он дал тебе достаточно времени. Мы должны подчиняться воле господина. Такова наша доля.

— Да, госпожа. Но дело не только в этом. То есть, я не хочу уезжать, госпожа. Но когда он сказал об этом, я так удивилась, что осмелилась возразить. Я сказала ему, что не могу уехать. Я не уеду. Я не оставлю ребенка.

Внезапно перед моим мысленным взором предстала вся картина. Я все поняла. Как она примеряла чужую роль… и отчасти преуспела. Она была для мальчика больше, чем нянькой – она уже видела себя его матерью. Что еще это может значить? Она мечтала об общем будущем с Банко? Возможно, надеялась стать его женой. Она тренировалась вести себя как леди, вышивала, играла в ард ри вместо покойной хозяйки.

Меня охватывает недоверие; я чувствую, как леденею изнутри.

— У тебя нет выбора, – говорю я. – Покажи, что ты воспитана как подобает. Прими его условия. Спокойно собери вещи. Будь вежлива и весела, насколько это возможно.

Я сыплю соль на рану. Я почти слышу, как колотится ее сердце под платьем.

— Да, госпожа, – отвечает она, не в силах скрыть разочарование. – Я так и сделаю.

— Хорошо.

Говорить больше не о чем. Она уходит. У двери она останавливается и поворачивается ко мне. Она явно хочет что-то сказать, но молчит. Она кланяется и выходит.

Если бы она была иной – простой, искренней, – я могла бы ее пожалеть. Я ловлю свой взгляд в зеркале и отворачиваюсь.

За ужином в тот вечер спаниели Банко лежат у ног хозяина. Пламя пылает ярко и высоко. Веет уютом, покоем. Банко и Макбет приступили ко второму кувшину вина. Они говорят о старых земельных спорах и о том, как их уладили. Говорят о набегах северян. Об урожаях, о смене времен года, о необходимости готовиться к зиме. О ленивых крестьянах.