Книга Книга Блэквелла. Лощина Грешников, страница 122 – Николь Фиорина

Я сосредоточила все свое внимание на Сириусе, самой яркой звезде на небосклоне.

— Ф-ф-фэллон!

Слова рассыпались на части. Я боролся с течением, чтобы дотащить ее до берега.

Ее мокрые ноги лежали на моих руках без движения. Из стороны в сторону я раскачивал ее в своих объятьях на песке. Мышцы сводило судорогой, тело в отчаянии мечтало согреться: Фэллон лежала на мне. Я не знал, это все волны или… или она увидела мое лицо. Я не знал, и мысли мои путались. Я прижал палец к ее горлу, и сердце пропустило удар… дожидаясь другого удара. Чтобы я снова мог задышать.

— П-п-п-рошу, – повторял я, другой рукой растирая ей спину, будто пытался согреть ее, вернуть вернуть ее к жизни. – Дыши.

А потом – удар. Я почувствовал его. Доказательство. Фэллон в порядке.

Она дернулась вперед, изо рта ее полилось море.

Я упал на спину и потащил ее за собой, тяжело дыша. Я уткнулся лицом ей в шею, держал ее за затылок – лишь бы она не увидела меня без маски.

Нас трясло под светом полумесяца. А потом я услышал голос.

— Вон она! – крикнул кто-то.

Я повернул голову и увидел вдали группу людей, и сердце бешено заколотилось.

— П-п-п-рости, Фэллон. – Я прижался губами к ее ледяной щеке, а потом высвободился.

И побежал туда, где начинался спрятанный под домом Бенни тоннель.

Я наблюдал из теней, и ветер пробирал меня до костей, оставляя внутри лед. Девушки кричали. Кейн поднял Фэллон на руки и понес ее на пляж, а я остался там, на камнях. И еще долго сидел там, пока тени не исчезли, – дрожащий, мокрый и таящийся во тьме.

Лунатикус

Никто не поверил Беллами, когда он сообщил, что лес с ним говорит. Легкие полуночные ветры стихали в его ушах, словно сказочный шепот. Ветви изгибались и поднимались на безопасную высоту. Черные лесные птицы неустанно били крыльями, предупреждая об опасности.

Но в ту ночь под небом, будто бы освещенным бумажным фонариком, на черном холсте его сияли звезды. А в лесу слышали лишь дыхание Беллами и Сири. Он уложил ее на мох и любил ее так, как ночь любит луну, – вечно и во всех ее фазах. И после он долго лежал рядом с ней.

Сири рисовала на его коже созвездия, соединяла веснушки кончиками пальцев, а Беллами лежал удовлетворенный. В сердце Северных лесов он парил и таял в лихорадке, ибо только ее он чуял и ею дышал.

– Я так больше не могу, – выпалил Беллами, повернувшись к Сири.

– С тем же успехом я мог бы быть чудовищем днем – жутко страдающим существом – и вечно скорбел бы, жаждал коротких моментов покоя. Дни я провожу безо всякой цели, когда я не рядом с тобой, у меня нет сердца, я не знаю, куда я иду, потерянный и ничего не понимающий, до самого вечера. А ты – я принадлежу тебе полностью. Ты возвращаешь меня к жизни лишь для того, чтобы я повторял эти страдания снова и снова. Почему мои дни так холодны, а ночи так теплы? Скажи мне, Сири, чувствуешь ли ты то же, что и я? И ежели так, то давай бродить под солнцем вместе. Давай встретимся с нашими семьями. С моим ковеном. Стань моей, Сири. Навсегда.

Сердце ее радо было это слышать, но Сири нахмурилась и провела костяшками по его щеке. Она видела, как выглядели другие женщины – совсем не так, как она. И пусть Аннита, ее дорогая подруга, тоже отличалась от нее, Сири еще ни разу не встречала никого – кроме матери – с такой же бледной кожей, с таким же ясным взглядом.