Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 76 – Жорж Дюби

Этот молодой человек отправился в паломничество в Компостелу, взяв с собой пояс возлюбленной. По пути ему явился сам святой Иаков, который на самом деле был дьяволом в обличии святого. Он был разгневан и велел молодому человеку оскопить себя – тот подчинился, но сразу после этого перерезал себе горло. Боязнь женщин могла доводить и до таких радикальных форм отказа от мужественности. Страх перед этими ненасытными существами поддерживали среди монахов те, кто принимал обеты в зрелом возрасте и не был, как Гвиберт, девственником. Таким был один старый монах из знатного рода в Бове, который прибежал в Сен-Жермер выбившись из сил и полумертвый: «в том, что происходило на супружеском ложе, его супруга проявляла себя более решительной, чем он»^[154]. Что вдовцы, женившиеся во второй раз на юных девушках, что подростки, женившиеся на них впервые, боялись и не знали, как быть. Раньше женщина еще могла быть целомудренной, пишет Гвиберт^[155], но как она может быть такой сегодня, когда она носит неприличные наряды, избалована вниманием соблазнителей и развращена дурными примерами? Поучительный настрой искажает образ внешнего мира ножанского аббата. Этот образ искажается еще и под влиянием ряда его личных качеств, сложившихся в детстве, то есть в конечном счете под влиянием брачных практик, принятых в то время в социальном слое, к которому принадлежал Гвиберт.

Ланские события 1112 г. убедили его в окончательной испорченности мира. Гвиберт показывает, что этот нарыв, разорвавшийся беспорядками в городе, зрел уже долгое время^[156]. Главные действующие лица этой истории – Томас, похотливый и извращенный сеньор замка Марль, и новая супруга (superinducta) сеньора Куси, Ангеррана, его отца, то есть мачеха Томаса, Сибилла, похотливостью и извращенностью не уступающая пасынку. Поединок Марса и Венеры, кровь и секс. Началось все с плотского греха: Сибилла была новой Мессалиной, и для того, чтобы на ней жениться, Ангерран развелся с первой женой, матерью Томаса, обвинив ее в прелюбодеянии. Сам Томас, таким образом, наверняка был бастардом. Финальный взрыв насилия, коммунальное восстание, выплеснувшаяся ярость горожан, что дерзко выступили против своих естественных господ, составив губительный заговор, – все это было следствием чрезмерной похоти. Гвиберт убежден, что дело обстояло именно так, как он его описывает, особенно учитывая, что от изложения событий он то и дело отвлекается на рассуждения о браке.

Описание Гвиберта наводит на мысли о том, что ментальные привычки людей менялись очень медленно – хороший урок для историков, которые нередко готовы говорить об укоренении каких-либо инноваций, едва заметив их первые проблески. Поведение людей, описанное в этом тексте, почти не отличается от того, что мы могли увидеть в текстах 1000 г. Ересь никуда не делась, в деревнях она по-прежнему пускает самые крепкие корни, причем эта ересь та же самая, с которой боролся епископ Камбре Герард 80 лет назад, – выступающая против брака. Рассказывая о ереси, Гвиберт опирается на Адемара Шабанского и монаха Павла из Сен-Пэр в Шартре: отказ от брака потакает похоти^[157]. Построенная на принципе равенства, секта представляет собой развратную коммуну, настолько же гнусную, как и городскую. У Гвиберта мы встречаем уже знакомую историю: мужчины и женщины собираются под покровом ночи, тушат факелы и кричат cahos («хаос»): начинается оргия. Плоды ее сжигают, а пепел замешивают в хлебе, которым еретики затем причащаются. В этот раз, однако, в ней появляется новая деталь – мнимая воздержанность скрывает за собой гомосексуализм: «мужчины уходят с мужчинами, женщины – с женщинами, ибо они считают порочным, если мужчина пойдет с женщиной». Разве может быть иначе? Избежать соблазна могут лишь супруги, которые, подобно Симону де Крепи и его sponsa, разойдутся по монастырям.