Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 34 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

Хорева: Я наблюдала ее, когда я ехала в Москву недавно. Но она не со мной случилась, она случилась в соседнем купе.

Студент: И это подлинное имя?

Хорева: Нет, Катя – это моя подруга.

Студент: Непонятно, где кульминация. ОпИсание – это кульминация? Нервный срыв не случился. Была еще бабушка с солянкой. Кульминация – где она находится: посередине или ближе к концу? Есть ли какие-то тенденции?

Угаров: В основном посередине и ближе к концу. Но бывают случаи, когда кульминация, катастрофа чуть ли не в начале, а дальше огромная развязка происходит. У Чехова «Вишневый сад»: катастрофа – вишневый сад продается. И вся пьеса – длинная-длинная развязка. Это была новация по отношению к драматургии современников.

Смотрите, Лена. Что можно сказать. История не сильно интересная. Почему? История не про вас. Стало быть – история безопасна. Есть такая категория безопасных историй, которые люди всегда готовы рассказывать. Как правило, это истории из детства. Эта история безопасна, это наблюдение. У нас нет достоверности внутреннего существования этой Кати Лебедевой. И мы как слушатели спокойны.

Еще. Размытая катастрофа. Все начинается с забытых вещей. Что-то первое она забыла…

Хорева: Медведя.

Угаров: Медведя, да. Если нарисовать схему этой истории. Завязка. Много-много-много разных катастроф. И отсутствие развязки, история не развязывается ничем.

Латыпова: Почему не развязывается? Мне кажется, она развязывается.

Угаров: Чем?

Латыпова: У нас рафинированная героиня. Которая первый раз, может быть, уехала из дома. Отправилась, так сказать, в большой город. И эта рафинированная героиня очень нежно влюблена в свои вещи, потому они дают ей стабильность. И вот постепенно мы видим, как разрушается ее картина мира. И замещается суровой реальностью, с которой до этого она не сталкивалась. Избавляясь от этого тапка, она символически избавляется от своей прошлой жизни и готова вступить в новую.

Студент: Она приносит жертву.

Латыпова: Все кончено, я готова. Мужчина обоссал мне постель. Она принимает это.

Угаров: Это да, инициация.

Латыпова: Она насильственным путем понимает правила игры. Уже совсем другой мир, где у нее нет дома. Где она во власти чужих людей, которые делают что попало. И вот она – Москва. «Три сестры», мне кажется.

Топчян: Мне история тоже близка. Мы только что переехали.

Угаров: Ну вот видите. Символический уровень. Не говорите Разбежкиной, она в ярость придет.

Латыпова: От символов все равно не избавиться, они же есть.

Угаров: Нет, ну… Надо сказать, Катя Лебедева – противная. (смех в аудитории)

Угаров: Тут у меня возникает вопрос жанра. Вот мы рассказываем историю. Комедия про Катю Лебедеву – это одна история. Психологическая драма девушки – другая история. Внезапная смерть мужчины на обоссаной постели полностью жанр меняет.

Мы сейчас перейдем к третьей истории, а вы думайте, пожалуйста, вот над чем. Как сформулировать, про что ваша история. Когда я говорю «про что», это не означает, что «эта история про Катю Лебедеву». Если мы снимаем, про что эти кадры? Если мы пишем, про что эти буквы? Не про Катю, не про поезд, не про тапки, не про Псоя Короленко. А про что тогда? Это трудная задача, и, в общем, задача искусствоведческая – формулировать. Но иногда себе тоже нужно это сказать. Пусть ты ошибешься в определении, но иногда определение даст нужное решение.