Книга Горицвет, страница 97 – Диана Чайковская

Волны с шипением лизали носки сапог. Ладья покачивалась лебедью. Неподалёку от Сольвейд собирались купцы. Их слуги подсчитывали шкуры, каменья, ткани. Утренний туман сполз с пригорка и улетел вслед за скорбящими вёльвами. Туда же направлялся ветер, что вздымал волосы и низ рубахи. Как же всё-таки легко без звона украшений!

Она провела по середине письма, осторожно лаская строки, – и махнула рукой, выбрасывая берёсту вместе с поломанным соколом в синюю пасть. Пусть русалки ловят да читают, если оно не расползётся за мгновения.

Сольвейд встала с валуна и потянулась, подаваясь навстречу блёклому солнцу. Завтра на этом же берегу будут стоять другие люди: купцы или рыбаки. По берегу растечётся такое же молоко, и какой-нибудь зевака наверняка увидит сквозь него злых духов. А через лучину-другую солнце вынырнет из-за морского края, прогонит марево – и в тот же миг Сольвейд ступит на родную землю, коснётся её губами по давнему обычаю и направится к войску конунга-отца.

Завтра она будет переживать не за склоки в тереме, а за вражду меж племенами и внутри своего рода. Возможно, ей придётся мирить воинов или заговаривать им раны. А может, её руки приглянутся ведьме племени – и тогда Сольвейд сядет у шатра, покрытого сушёными травами, увешанного оберегами и рунами, чтобы отдать себя дикому ремеслу?

Кто знает! Её ждут неизвестность и путь сквозь пасти морских тварей. Она пройдёт его, как и в прошлый раз, только уже по своей воле.

Завтра – Сольвейд знала это наверняка – будет лучше и легче. Тёмная ночь её души подошла к концу, чтобы смениться рассветом среди ущелий, под затяжную песнь луров и перестуки щитов Одина.

— Да будет так! – прошептала она и направилась к ладье.

«Залатаешь старый шов – станешь Яра госпожой! Войны-ниточки сплетёшь, а потом все оборвёшь!» – хохот Дива разлетался по округе.

Горяна не сразу поняла, что стоит посреди поля и осматривает корни старого дуба. В их объятиях лежали умершие пряхи: тела так крепко переплелись с деревом, что уже и не угадать, где была первая. Хотя лицо Айнэ – перекошенное, с провалами вместо очей – Горяна узнала. Старушечья рука обнимала кору так, будто пыталась дотянуться до верхушки. Сколько отчаяния в этом жесте, в ней самой, сколько горестей за плечами!

— Залатаю старый шов, но не буду госпожой! – передразнила Горяна Дива и с разбегу нырнула в черноту, что раскрылась посреди поля.

В горнице Збручских было темно. Летнее солнце умерло, а бледный и тощий Хорс не спешил подниматься поутру. За прикрытыми створками висела тишина. Крепко, по-зимнему уже спали собаки, скотина, да и люди. Печь горела жарче – хозяева не жалели дров, ведь знали: время подбирается лютое, холодное. Не поднимется больше Даждьбог, чтобы отогреть землю, не пройдётся по деревне Мокошь, благословляя скот. Никто из светлых богов не услышит их мольбы, пока Ярило не стукнется оземь по весне.

Горяна потянулась на лавке. Слабость потихоньку отступала: отголоски чувствовались в плечах, ногах и груди, но её уже не шатало из стороны в сторону, да и горница предстала перед очами ясной, не размытой и не затянутой пеленой.

Она тихонько выскользнула через сени во двор. Первый снег копошился на замёрзшей земле. Снежинки сплетались с инеем, липли к деревьям и кустарниками, путаясь меж колючими ветками, вились поверх скотника и серебрились на крыше избы. А ещё – на тёмном плаще Андруша. Даже, кажется, в отросшую бороду забрались!