Книга Терновий путь, страница 90 – Диана Чайковская

— Ну пускай до мене зайдёть, – хмыкнула.

Коротка людская память, длинны лапы у безвременья. Оттого в деревне уже мало кто помнил, зачем их Лесовик от соседей отгородил, дороги запер. Да, гремела порой война вдалеке, но у многих в очах сомнение плескалось, мол, а что, если то не битвы и порох, а самый простой гром? Что, если там, вдалеке, лучше, зеленее, пестрее, пока тут всё тонет в мшистом полумраке, в серости, в тусклых лучиках, что еле пробиваются сквозь ветки.

Акулина и сама, выходя из дому, бродила вдоль криницы бледной грузной тенью, захаживала порой в гости, поила травами, сыпала слова, что сердца успокаивали, да и их порой не хватало. Так и жена Стёпкина, Авдотья, зашла в хату – и рухнула сразу на лавку, аж ослабевшие руки плетьми повисли.

— Держи, – Акулина сунула ей под нос отвар из ромашки и мяты.

А на стол поставила малиновое варенье. Уж ягод-то нынче народилось много, не поскупился Лесовик. Рви-обрывай кусты, что первые заморозки пережили, а то после ничего не останется – всё сугробами накроет.

— Ну зачем, зачем мы до царя лесного ходылы? – плакалась Авдотья. – В мене сын – и той в солдаты просыться, хочеть на бой с врагамы, штоб на кони – и аж в ушах свыстело. А тут што? Одна тоска!

Хмурилась Акулина, но слов злых не бросала, напротив – язык прикусывала. Не от хорошей жизни говорит Авдотья, не от радости великой сердце изливает и душу выворачивает. Да уж! Остры когти безвременья, ловки его пальцы: всё-всё перемалывают, от самых жутких страхов до счастья, что проскакивает мигом на золотом коне и кажется бесконечным.

— Жылы б как люды, – не успокаивалась Авдотья.

— Пей! – зыркнула на неё Акулина.

И себе отвару налила. Как ни гнала слова навьего, а всё вертелось в голове, что своим выбором она других сгубила – тех, над кем кружит вороний грай, и кровь что так, что эдак в землю уходит, обещая взойти полынной горечью, прорасти маками, чертополохом и ковылём. Легче ли стало б, если б забрали терновских хлопцев? Хоть по половинке от каждой деревни.

«Ну о том тобе не узнать, – успокаивала себя. – А раз так, то и не думай. Не твоя то беда».

Её-то, к слову, видели порой, когда в туманное марево всматривались. Акулина сама не разглядела толком, глаза уже не такие острые, зато девки и хлопцы однажды к ней гурьбой прибежали и заголосили:

— Кружить! Кружить! А с ней – псы, што лають страшно, лапамы небо перебырають. Как глянула на нас чёрным оком, аж сердце в пяткы ушло!

И впрямь! Если навострить уши, то донесётся сквозь гул крон собачий лай. А девки добавляли ещё, мол, мигают вдалеке звёзды, под лапами скользят, и пропадают, будто их сжирают со злости, с досады и с голода. Ох, как беде не нравится, что добраться до Терновки нельзя! Ни с ветрами, ни по тропам, ни сквозь мрак подземный.

И тогда все сомнения улетучивались, выметались, как сор из хаты. Улыбалась Акулина, лишний раз квасу под дубы наливала, чтоб Лесовик оставался добр и ласков. Сейчас-то не так худо, а по весне – ой-ой, хоть коней руби! Страшно станет, если беда не успокоится, лес не отступит, мужики и бабы на поля не выйдут.

«Тьфу на тебя, не зови лышний раз!» – ругнулась на себя Акулина и тут же перекрестилась.

Раздавила гроздья калины, завернула в заготовленное тесто, присыпала мукой, закатала, разделила – и отправила за заслонку. Кисловато получится, зато сытно. А за околицей, за лесом, с другого его края, снова загремело: «Бух-бух! Бух-бух!» – и полетел белёсый дым, такой густой, что аж из окна видно. Взвился над верхушками деревьев, раскинул кудри, гадкие, вонючие. А навстречу ему – снова воронья стая, разжиревшая, пировавшая не первый и не последний раз.