Книга Терновий путь, страница 89 – Диана Чайковская

Акулина налепила вареников из лебеды, вмешала ложку елового отвара, горстку полынных зёрен, отправила в печь, задёрнула с шумом заслонку и вытерла вспотевший лоб. Уставилась на навьего, что у окошка стоял и грустно-грустно смотрел на печку, стол, лавки, и красный угол. А изо рта его лились безрадостные вести:

– Мамка моя тоже вареныкы любыть варыть, только с картошкой, с капустой и луком. Вку-усно! Жаль, одна осталась. Хотел в гости зайты, да больно. Только до околици льну, как печёть в груди. Бо-ольно! Вместо ваших-то наших побольше забралы, никого не пожалели, даже безусых хлопцев. Повезлы в город, поставылы в одын ряд с другымы, странными: ни бород, ни волос на головы, ни звука. Никогда такого не выдив!

Акулина пошире раскрыла створки, позволила ему надышаться тёплым паром, впитать запахи дома и услышать отголоски былого. Говорят, навьи часто при готовке ходят, потому что хотят искорки тепла ухватить и с собой понести, в холод, в туман и в паутину тропок.

Навий повёл серым носом, втянул жар в грудь и выдохнул тяжёлый, морозный воздух, полный неведомой тоски. А после крутанулся, развернулся и пошёл за оплетень, к околице, оставляя за собой след из горьких воспоминаний. Трепыхались зеленоватые лохмотья, что прежде были солдатской одеждой, рассыпалась вдалеке чужая, неведомая ранее песня, не о колосьях и урожае, не о смене времён года – о чужбине и смерти, крови и пулях, что прошивают насквозь.

Акулина не выдержала – вышла к оплетню. Прочие деревенские тоже сунули носы со двора, любопытничая. Мальчишки рвались посмотреть-послушать поближе, да матери не давали – прижимали к себе, гладили по головам и умоляющими голосами говорили, иди, мол, в хату, последи за пирогами, подмети, рушник протряхни от муки.

А на дворе зима расцветала, деревья голые серебрила, еловые лапы снегом припорашивала. Свадеб с тех пор не играли, да и вовсе пытались без пиров обойтись – так, Осенних Дедов скромно встретили, пшеном угостили, хлебом горячим порадовали, и Панаса ещё уважили, чтоб знал: не забыла Терновка прежнего старосту. Панихиду справили славную, поп Михайло аж соловьём заливался в стенах церкви. Вот ведь человечище, а! Сосны, деревья и дубы вокруг, а он веры не теряет – молится ещё страстнее, пост держит, лишние краюхи хлеба детям и вдовам отдаёт.

Как развылась скорбная песня, так и лес зашумел. Гнул ветер пополам и ели, и сосны, ворошил дубы, рвал берёзы чуть ли не с корнями, и гулом своим перепел печаль, не дал ей лапы к деревне протянуть, когтями по сердцам людским пройтись. Дыхнул лес хвоей и можжевельником, выстлал орешником дорогу, что пробиться через кусты и овраги пыталась – и снова застыла околица.

Разлилось безвременье от края до края, ну то и к лучшему. Акулина отлёживалась на полатях, спину залечивала, пока люд молился, кружил у опушек, собирая поздние грибы и ягоды, берёг запасы. Не надо было бежать к скотине, лечить её от недугов, не приходилось и к мужним жёнам захаживать и животы осматривать. Не хворали коровы, не рождались дети, не бродила лесная нечисть, русалки – и те замолкли, скрывшись на дне Ворсклы.

— Што ты, Стёпко, прыгорюнылся, а? – встретила Акулина старосту у криницы.

— Гадостно без солнца жить, – вздохнул он. – Уже и деткы не улыбаються, и жонка ходыть так, будто в холодной води выкупалась спозаранку.