Книга Терновий путь, страница 28 – Диана Чайковская

С сильной неохотой Акулине пришлось завернуть к куркулям, попроситься к Ивану, возившему хмель по шинкам, чтоб взял её завтра поутру с собой.

— Так я ж в Красный Гай! – удивлённо воскликнул он. Знал, как и прочие, не любит Акулина эту деревню, не жалует гостей оттуда, если те к ней за помощью приходят.

— Так мне туда и надо, – настояла она на своём. – А вечером – назад.

Не стал Иван противиться – покивал и перекрестился на всякий случай. Ох, нелегко ей завтра придётся! Надо бы в церкву заглянуть, святой водицы почерпнуть и благословения у попа Михайла попросить в обмен на крынку молока, а то Прасковья проклянёт прямиком с порога и отправит восвояси, скитаться меж лесов с костяной ломотой, с больными ногами – и не спасёт Акулина ни солдата-бедолагу, ни себя.

Шелестела серебристая Ворскла, мелькали белые огоньки в тумане, что навис над её волнами, и то не просто так – русалки подавали знаки, обещая солнечные дни и добрый урожай, если люди продолжат ходить на реку и вливать в неё молоко и квас при полной луне. А может, то не русалки вовсе, а потерчата, что хотят воротиться к родителям, да не помнят ни лиц, ни имён – тут уж разбираться надо, подходить к чарующей Ворскле и вслушиваться в её шелест.

Акулине спросонья не до того было. Пусть манят глупцов и рыбаков, а ей – вон, дорога дальняя, в Красный Гай на телеге, полной мешков с хмельными травами. С собой у неё была ладанка, травы для защиты, а ещё – настой из калины и красные бусы, заговорённые на то, чтобы в хате еда и питьё водились. Не самый ценный дар, но иного она Прасковье желать не хотела – мало ли, вдруг боком потом выйдет.

— Но-о! – вскричал Иван, стеганув лошадь.

И понеслись они за околицу, за поля, за перелесок, завернули налево. Снова блеснула ликом сияющая Ворскла, замелькала за дубами и клёнами – а те возвышались тенью у края дороги. Пахнуло рыбой, пылью и лошадиным потом. Акулина ругнулась, захотела было потянуться, но махнула рукой, мол, потом разогнёт кости, успеется ещё. Главное – из телеги не вывалиться.

А ведь бывали времена, когда она малым дитём бегала следом за лошадьми и умудрялась поспевать. И за перелесок заходила, и за околицу Красного Гая, удивляясь, чего деревенские пугаются её. Позже поняла: принимали за лесное дитя, духа нечистого. Добрые-то люди сами по лесу не ходят – боятся.

— Говорять, цар Лександр путь славный сделоть обищав, – заговорил Иван. – Мол, будеть нестыся от деревни до деревни.

— Где цар и где деревни! – недоверчиво отозвалась Акулина. – Слухи то.

Будто бы царю было дело до далёких деревенек, не говоря уже о хозяевах лесов и полей. Те просто так не позволят вмешиваться, будь ты хоть трижды жандарм или ещё какой-то там царский слуга. Да хоть попа с дьяком веди – а там как выскочат мавки, как захохочут лесовички, как закружат русалки под песнь Лесовика! И очнутся они в болоте, окружённые болотными марами^[2] и всякой мелкой нечистью. Вот тебе и дорога!

Акулина и сама не желала, чтобы Красный Гай приблизился к Терновке. Если сшить две деревни разом, то и время в них иначе потечёт, убыстрится: девки станут стареть, сами того не замечая, полетят вёсны быстрокрылыми птицами – и ничего не вплетётся в память, кроме самых страшных и лютых зим. Не надо того!

Да и с Прасковьи станется здесь свои порядки навести, посеять в голове старосты злые умыслы или – ещё хуже – заворожить попа Михайла и заставить его положить икон под пол, чтоб люди шли и топтали, и плодилась от того сила чёрная, сила злая и жаждущая побольше крови. Ай, тьфу! Гадость какая! О соборном колдовстве и думать нечего.