Книга Терновий путь, страница 25 – Диана Чайковская

— Чур меня! – та перекрестилась и поплевала через левое плечо. – Спасибо, баб Кылыно! Я не пойду! Они мне и при жизни поперёк горла были.

А через миг, видать, вспомнила что-то доброе, ласковое – и опять зарыдала. Ой, девка-девка! Хлебом не корми – дай поплакать лишний разок.

А по деревне меж тем вовсю катилась подготовка к Ивану Купале. Люд заготавливал воду, чтоб друг друга поливать, девки собирали ленты, присматривали поляны, полные кульбаб, маков и прочих цветов, которые рассыпались по округе. Кто-то, скрываясь от родни, шёл в баню – гадать на хлопцев, на удачу, на скот. Акулина по молодости собиралась с ними, рассказывала, как не потеряться среди свечей и не принять банника за чёрта, как душу вернуть, если та загуляла на изнанке миров, а потом и вёсны минули, и дел набралось, и старуха Килина померла. Хорошо хоть вольная у неё была. Читать Акулина не умела – ей о том поп Михайло сказал, когда пришло время отпевать Килину, чтоб наверняка ушла.

— Маричка! Маричка повисылась! – пронеслось над деревней. – Высыть посредь хаты!

Ну что за напасть! Ещё одну класть, время и силы на заговоры тратить, траву переводить – и где только собирать потом, с такими-то вестями?

Снова народ сбежался к голотскому дому. Мужики уже плевались и недовольно хмыкали, не желая в третий раз копать могилу. Поп крестился и поливал углы святой водой, а потом сел на лавку и выдал:

— Нечыста хата. Надо заколотыть.

Да уж, с такой-то семьёй оно и неудивительно. Акулина осмотрелась по сторонам, вслушалась – вчера-то ещё ничего не было, а сегодня и впрямь лился в уши злой шёпот, в котором переплелись голоса Тараса, Ганны и Марички, рассказывал об отчаянии, о бессмысленности жизни, напоминал обо всех земных печалях.

— Сгынь, нечисть! – рыкнула Акулина, топнув ногой для верности. – Да, прав Мыхайло, надо заколотыть.

Люд разделился: половина отправилась хоронить Маричку, половина – в кузню, за молотами. Тяжёлый день медленно, едва дыша, тащился по деревне, солнце нещадно палило, вынуждая прятаться в тени калины.

Акулина заговорила Маричку, затем, ругаясь на больную спину, воротилась к голотскому дому и принялась повторять наговор. Снова полетели травы вдоль оплетня, а во дворе она выложила из них крест: первая линия, что во имя Отца, – полынь, вторая, во имя Сына, – мята, а третья, во имя Святого Духа, – веточка рябины, что скрепляла первые две. Теперь-то никакая нечисть не сунется, чёрт – и тот побрезгует.

Такое вот вышло горе, и нить его тянулась ещё от родителей Ганны, а от них – к дедам и прадедам. Жаль, оборвалась погибелью и утянула всех разом. Наверняка же был иной путь. Эх! Да что тут скажешь!

Акулина тяжело выдохнула и побрела прочь – её ждал огород, заросший сорняками. Заодно и будут новые травы, заговорённые и настоянные при молодом месяце и полной луне. Соберёт – и как раз спину полечит, положит на старые кости, как Килина учила. А там, глядишь, и сладится.

И в деревне – тоже, к Иванову-то дню.

А славные всё же края! Тянется к солнцу жито, на полях поют девки, бабы да мужики, вспоминают былые времена казачества, когда кровь лилась так, что аж колосья всходили горькие, взрощенные на костях и проржавевшем железе. Тогда, говорили, и из хаты страшно выйти было, не поймёшь – то ли свой у порога вьётся, то ли чужак. А многие ведь любили его, тосковали, с теплом приговаривая, что вольнее жилось тогда всякому, что можно было взять в руки оружие и бить, резать за свою свободу, за братьев и сестёр.