Книга Терновий путь, страница 16 – Диана Чайковская

А девки меж тем затянули другую песню:

И была она счастливой. Акулине – и той не пришлось напрягать чутьё, чтобы понять: сложится жизнь у Богдана и Катерины, обзаведутся детьми, покрестят, заживут как люди, и Дарья будет довольна, а с детками и вовсе позабудет про горе. Ведь жизнь-то – жизнь! – лучший способ прогнать и смерть, и боль, и печали. Кому не радостно видеть, как дитя спокойно спит в люльке, как мать черна земля разрождается золотом колосьев и как цветут сады и огороды, радуя всех: от куркулей до несчастных невольников, что не видят белого света от тяжёлого труда и то, как нечисть тает под Божьим оком.

Когда молодых проводили в хату, Акулина облегчённо выдохнула и отправилась домой – отсыпаться. Надо всё же в церкву зайти и помолиться, а то совсем веру позабудет. Может, и спине полегчает после.

До чего же дивны ночи незадолго до Купалы! Шагаешь да оглядываешься, стараясь смотреть только через правое плечо – а иначе как глянет на тебя чёрт или мавка, или что похуже. А до хмельного дурмана нечисть особенно охоча! Потому-то и крестился Тарас Голота всякий раз, как проходил мимо чужих домов, а за ними, на самом краю Терновки, стояла его родная мазанка. И, кажется, он аж отсюда видел горящую у окна свечу и понимал: ждёт его матушка, ждёт не дождётся, чтобы побольше плетей всыпать и погнать по огороду курам и соседям на смех.

«Не пойду! Бес с ней, бабой сварлывой!» – злобно подумал Тарас, решив сделать ещё один круг вдоль околицы, даром что сверчки затихли, а небо вот-вот должно было разродиться ливнем.

Ну и пусть! Шли они, ливни эти, целую неделю, порой с утра до вечера – и чего, не трудиться теперь, не ходить никуда? Трудились все, от мальчат до старых баб. Оно и хорошо: в жару, в такое пекло прохладный дождь – самое то, не надо воду с криницы таскать.

Громыхнуло над верхушками деревьев. Тарас вздрогнул и снова перекрестился. Ну точно – гроза! Вот ведь треклятая! Теперь не сносить ему головы на плечах: матушка три шкуры сдерёт за то, что в грозу домой не явился. Любила она его, Тараса, ох как любила! Секла, не жалея. Жениться заставила, выбрав розовощёкую Маричку вместо Ульяны.

«У той, – сказала, – нров не той, да и очи зла полны. Сразу видно – неслух!»

Так и жил Тарас, не понимая – радоваться ему от столь большой любви или бежать куда подальше, глаза пряча. Не разобрался. Стал пить, всё чаще пропадал в куркулёвском шинке. Уж там ему и улыбались, и кланялись, и всегда были рады! А много ль надо мужику, чтоб растаять от ласкового словца?

Ух, как злилась матушка, когда про шинок узнала! И била, и топтала ногами по хате, и кричала, и соседей зазывала, чтоб посмотрели на него, дурака, и батюшку Михайла зазывала в гости – а Тарас сидел, потупившись, выжидал, пока шум стихнет и снова можно будет чарку-другую пропустить. Вся душа его в том шинке была, вся радость! Не разумели того злые бабы, оттого, наверное, и злились ещё больше.

С неба закапало. Разверзлась дождевая завеса над деревней, потекла по листьям, траве, зацарапала рубаху. Забрался холод за пазуху, больно защекотав рёбра. Не выдержал Тарас – топнул ногой и взвыл. Даже Бог не даёт ему погулять спокойно, оттянуть мучения и выждать, пока матушка спать не ляжет. Ан-нет – вот тебе, Тарасик, буря, или промокай и жди, пока злой дух за кости начнёт щипать, или ступай домой, гни шею, пока матушка гнев милостью сменит и покормит похлёбкой, причитая и стуча зубами.