Книга Сторона теней, страница 65 – Елизавета Дворецкая, Евгений ЧеширКо, Мария Роше, и др.

Овражью в ту ночь не суждено было заснуть.

Никто толком и не понял, что лопотал одуревший мужичонка с мальцом на плече, но того и не требовалось. Деревенские – народ простой. Ежели беда у своего, то сперва помочь надо, а разобраться можно и потом. Зарёванного Ратко с трудом оторвали от тятьки, Свояте силком влили медовухи и, собрав кто что мог, гурьбой сурово двинулись к проклятой избе. Даже древний Завид со всеми потопал, опираясь на печной ухват, как на посох.

Кресты святые у всех напоказ, а кто-то даже иконку со свечкой прихватил, хотя и дорожил кустарным образком очень сильно.

Лишь одно уразумели у одичавшего Свояты – нечистый к нему в избу пожаловал. А супротив нечистого главные орудия – крест, икона да молитва.

Своята плёлся позади всех, всхлипывая и тарабаня неясное сухими губами.

— Всех пожрал… И Хотёна маво… А я привз! Я!

И гулко бил кулаком себе в грудь, брызгал слюной.

Где-то в ночной черноте плескалась река, да вдруг злобно загаркали вороны – мрачным хриплым разноголосьем, перепужав и без того напряжённых людей.

Изба Свояты утопала во мраке, и лишь отблески луны тревожно мелькали на глади водицы в бочке у дверей.

За стенами шебуршилось, грузно перекатывалось.

Своята завизжал битым псом и закрыл ладонями уши.

Толпа замерла у порога, притихла. Ещё недавно смело разбирали топоры да вилы, посмеивались над сбрендившим мужиком в усы, но теперь, у порога, заробели. А если там и правда зло притаилось? Кто первым рискнёт?

Выбирать не пришлось. Сени содрогнулись, посыпалась солома с крыши, а в дверь уже протискивалось что-то крупное. Ему отчаянно не хватало места, зловонные телеса колыхались как сырое печево, из брёвен летели щепки и мох. Тварь подобралась назад, и тут резво метнулась снова, грудой плоти вывалившись во двор.

Бабы заорали, от мужиков неслась отборная брань. И про молитвы сразу все забыли.

Образина всколыхнулась, поднялась. Тугой язык вился змеёй, выписывал кренделя у широкой пасти.

Мужики попятились. Один только, самый смелый, шагнул во двор, крикнул матом да с размаху ткнул вилами чудищу в бок. Зубья со шлепком ушли во влажное мясо, но погань лишь булькнула от досады. Крутанулся язычище, слизнул смельчака, как муху какую, и мигом отправил в рот.

Зачавкало.

Тут уж и мужики ор подняли. Побросали топоры и ломанулись кто куда. Старый Завид тоже смекнул, что дело плохо, но резвость давно уж растерял, так что первым уроду и попался. Полетел в утробу, успел ещё за зуб острый зацепиться, но пасть схлопнулась, обрубив начисто пальцы.

Своята совсем разум потерял – застыл в сторонке, выл и волосы на голове рвал. А тварь его будто и не заметила, прокатилась мимо, хлюпая мясцом. На её противной харе прорезались мерзкие белёсые глазки.

Вилы выпали из бочины, упали на траву.

Овражцы разбегались по деревне. Одни в избы поспешили, родных спасать. Иные к лесу подались, а кто и к реке. Но тварь, ещё только вот неуклюже пролезающая в двери, заскользила ловко, шустро, язык бросался метко и бил без промаху. Деревенские с визгом ныряли в алчную пасть, и тут же исчезали без следа.

А мерзость разбухала, наращивала плоть с каждым сожранным. Бугры на теле превратились в валуны, жилы как веревки, рот размером с добрые сени. И текло склизкое с неё, заливало землицу.