Книга Операция «Кондор». Государственный террор в Аргентине, страница 106 – Федерико Финшельстейн

Сочетание идеологической и практической поддержки репрессий сопровождалось широко распространенным пассивным принятием преступлений. Это сочетание поддержки и безразличия было ключевым фактором, сделавшим систематическое убийство тысяч аргентинских граждан исторической реальностью. С тех пор многое изменилось в Аргентине, но Аргентина остается прежде всего католической нацией. Постоянные ссылки на политику сакрального и возвышение аргентинского слияния антиимпериализма, каудильизма, национализма и территориальных притязаний пересекают весь политический спектр.

Согласно ее идеологии, если бы диктатура продолжилась, выиграла Мальвинскую/Фолклендскую войну и мир, страна превратилась бы в глобализированный концентрационный лагерь, страну жертв, сдерживаемых военными. Объяснительный миф о «двух демонах» является проявлением этой интернализованной идеологии. Ограничивая ответственность государства, этот миф обвиняет и, действительно, конструирует как врага тех, кто совершал преступные действия, включая акты городского терроризма и похищения, и, следовательно, должен был предстать перед законным судом, а не быть объединенным с историей преследования и истребления, рассмотренной в этой книге. Этот миф минимизирует крайнюю виктимизацию всех, кто был незаконно помещен в концентрационные лагеря, а затем исчез. Наконец, как указывает Веццетти, для общества, которое его породило, этот миф служит для «подтверждения своей невиновности и инаковости перед лицом варварства, развернувшегося на его глазах».

Разделяемая многими, политическая культура национализма является лучшим объяснением идеологии диктатуры и ее политической и культурной гегемонии в те годы. Националистическая идея гражданской войны постулирует существование двух банд, драматически отдаляя общество от зрелища, с которым оно считает себя мало связанным. По иронии судьбы, общество, купившее националистический пакет диктатуры и ее кратковременный экономический бум, в конечном счете поддержало эту концепцию «двух зол» по причинам, отчасти националистическим. Война в Южной Атлантике за националистическое дело все еще кажется оправданной большей части аргентинского общества. Дискриминация, антисемитизм и критика различий все еще являются чем-то вроде национального времяпрепровождения. Усилия по «примирению» с прошлым стали для преступников отрицанием трагического наследия фашистской идеи в Аргентине.

Изменение восприятия наследия диктатуры создает новые вызовы для усилий Аргентины по осмыслению своего жестокого прошлого. В первые десятилетия этого века аргентинские политики обвиняли оппонентов в том, что они были фашистами, связанными с диктатурой, или, если они были слишком молоды, чтобы участвовать, – в желании ее возвращения. Диктатура, таким образом, стала высшим политическим оскорблением, популистским средством политической поляризации. Столь же проблематичными были усилия администраций Киршнер представить жертв как героев.

Фактически, это ознаменовало переход от правового восприятия преступников и жертв при хунте к моральному восприятию реальной «войны» между героями и злодеями. Именно так Видела и другие лидеры хунты хотели, чтобы их помнили – как воинов в жестоком политическом состязании. Президент Кристина Фернандес де Киршнер и ее муж и предшественник Нестор Киршнер видели себя на другой стороне этой войны, как воинов против абсолютного зла, хотя ни один из них не играл заметной роли в сопротивлении диктатуре. Таким образом, история как популистская мелодрама представляла видение прошлых жертв как прото-сторонников текущей политики. Идея искупления жертв от их прошлого служила цели легитимизации совершенно разных направлений перонистского популизма. Существуют серьезные исторические недостатки с этими образами прошлого. Преступления государства имели смысл только для преступников.