Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 20 – Ярвин Кёртис

Хочу ли я идти в ногу со временем? Нет.

Мое желание – просто прожить свою жизнь настолько полно, насколько я могу. И в работе, и в досуге, я думаю, мы должны быть так заняты. И в наше время это означает, что мы должны спасать себя от продуктов, которые нас просят купить, чтобы, в конечном счете, заменить нас самих.

Самая непосредственная опасность, которой следует опасаться в «технологическом прогрессе», – это деградация и устаревание тела. С самого начала технологической революции в ней была неявно заложена новая версия старого дуализма, всегда разрушительного, а ныне более разрушительного, чем когда-либо. На протяжении многих веков находились люди, которые смотрели на тело, как и на природный мир, как на обузу для души, и поэтому ненавидели тело, как ненавидели природный мир, и жаждали освободиться от него. Они видели в теле нестерпимое несовершенство с духовной точки зрения. В более же новое время, с начала технологической революции, все больше людей смотрели на тело, как и на остальное творение природы, как на нестерпимое несовершенство с механической точки зрения. Они видят в теле обузу для разума – разума, то есть сведенного к набору механических идей, которые могут быть реализованы в машинах – и поэтому ненавидят его и жаждут освободиться от него. У тела есть пределы, которых нет у машины; следовательно, нужно убрать тело из машины, чтобы машина могла продолжаться как безграничная идея.

Странно, что наше время, просто из-за своей «сексуальной свободы», должно считаться необычайно телесным. На самом деле наша «сексуальная революция» – это по большей части индустриальный феномен, в котором тело используется как идея удовольствия или машина удовольствия с целью «освободить» естественное удовольствие от естественных последствий. Как и любое другое индустриальное предприятие, индустриальная сексуальность стремится покорить природу, эксплуатируя ее и игнорируя последствия, отрицая любую связь между природой и духом, или телом и душой, и уклоняясь от социальной ответственности. Духовные, физические и экономические издержки этой «свободы» огромны и, что характерно, преуменьшаются или игнорируются. Болезни сексуальной безответственности рассматриваются как технологическая проблема и оскорбление свободы. Индустриальный секс, что характерно, утверждает свою свободу и благость с помощью индустриального учета, добросовестно суммируя количество «сексуальных партнеров», оргазмов и так далее, с неизбежным индустриальным подтекстом, что тело каким-то образом ограничивает идею секса, который станет гораздо более обильным, как только его можно будет осуществлять с помощью роботов.

Эта ненависть к телу и к жизни тела в природном мире, всегда присущая технологической революции (а иногда и явно, и мстительно проявленная), важна для художника, потому что искусство, как и сексуальная любовь, принадлежит телу. Как и сексуальная любовь, искусство принадлежит также уму и духу, но оно создается телом и обращается к чувствам. Сократить или сократить путь интимного участия тела в создании произведения искусства (то есть любого артефакта, любой вещи, сделанной искусством) неизбежно означает рисковать самим произведением искусства и искусством в целом. В дополнение к причинам, которые я приводил ранее и которые я по-прежнему считаю вескими, я не собираюсь использовать компьютер, потому что не хочу уменьшать или искажать телесную вовлеченность в мою работу. Я не хочу лишать себя удовольствия от телесного участия в моей работе, ибо это удовольствие кажется мне признаком необходимой целостности.