Книга Реакционный манифест. Поваренная книга имперца, страница 17 – Ярвин Кёртис

Еще одну достойную возможность мои критики неявно отрицают – возможность труда как дара. Ни один из них не предположил, что моя жена, возможно, инженер-консультант, которая помогает мне в свободное время по доброте душевной; вместо этого они предполагают, что она «домашняя рабыня». Но что, по-видимому, приводит их в ярость больше всего – это их предположение, что она работает бесплатно. Они исходят – и это ортодоксальное допущение индустриальной экономики – из того, что единственная помощь, которую стоит оказывать, вообще не оказывается, а продается. Любовь, дружба, добрососедство, сострадание, долг – что это? Мы реалисты. Мы будем очень рады получить ваш чек.

Луи Габриэль Амбруаз Бональд – один из основателей классической реакции.

Различные редукции, которые я описываю, являются довольно прямым результатом продолжающейся революции прикладной науки, известной как «технологический прогресс». Эта революция предоставила средства, с помощью которых и производительные, и потребительские способности людей могли быть оторваны от дома и сообщества и обращены на служение сугубо экономическим целям других людей. Она также обеспечила ореол новизны, легкости и богатства, который делал ее соблазнительной даже для тех, кто больше всего от нее страдал. Особенно в своей недавней истории эта революция преуспела в том, чтобы сделать неслыханные количества потребительских товаров и услуг доступными для обычных людей. Но технические средства этого народного «богатства» в то же время позволили сосредоточить реальную собственность и реальную власть страны во все меньшем числе рук.

Некоторые хотели бы думать, что эта длинная череда промышленных инноваций фундаментально изменила человеческую жизнь и даже человеческую природу. Возможно, так и есть – но, что доказуемо, почти всегда в худшую сторону. Я знаю, что «технологический прогресс» можно защищать, но я замечаю, что защита неизменно количественна – каталоги статистики о владении автомобилями и телевизорами, например, или об увеличении ожидаемой продолжительности жизни – и я вижу, что эта статистика всегда тщательно отделяется от связанной с ней статистики потерь почвы, загрязнения, социальной дезинтеграции и так далее. Иными словами, никогда не предпринимается попытки определить чистый результат этого прогресса. Голос его защитников – не голос ответственного счетовода, а голос пропагандиста или продавца, который говорит, что чистый выигрыш составляет более 100 процентов – что купленная нами вещь полностью заменила все, во что обошлась, и добавила еще гораздо больше: «Вы просто не можете проиграть!» Таким образом, мы разбогатели, тратя деньги, как нам и говорили рекламодатели, и наилучший из всех возможных миров становится лучше с каждым днем.

Статистика ожидаемой продолжительности жизни – любимица индустриальных апологетов, потому что с ней, пожалуй, труднее всего спорить. Тем не менее этот акцент на долголетии – прекрасный пример того, как изолированные цели индустриального мышления редуцируют и искажают человеческую жизнь, а также как статистика искажает истину. Долгая жизнь действительно всегда считалась желательной; все живое, по-видимому, желает продолжать жить. Но до нашего времени это утверждение сопровождалось бы оговоркой: долгая жизнь желательна, и все живое желает жить до определенного предела. После определенного момента и в определенных условиях смерть становится предпочтительнее жизни. Более того, было общепризнанно, что хорошая жизнь предпочтительнее просто долгой, и что качество жизни не может определяться ее длиной. Статистики долголетия игнорируют «благо» в обоих его смыслах; они не спрашивают, добродетельна ли продленная жизнь, или удовлетворяет ли она. Если это жизнь порочного преступника, или если она тянутся по миллиметру в настоящем аду заточения внутри медицинской индустрии – неважно; оба становятся статистикой, «доказывающей» удачу жизни в наше время.